Дюк Степанович

Дюк Степанович Былины

Былина «Дюк Степанович» на старославянском языке и исследование «Откуда прибыл на Русь Дюк Степанович».

Дюкъ Степановичъ

Далеко, далеко, за синимъ моремъ лежитъ страна Волынь-Галичъ, богатая, привольная, раздольная: тамъ крыши на домахъ золоченыя какъ жаръ горятъ, тамъ маковки на церквахъ самоцвѣтныя, какъ радуга блестятъ, мостовыя тамъ песочкомъ желтымъ усыпаны, а поверхъ песка сукна разостланы, чтобы сапожки сафьянные на запылились, не запачкались. Живутъ тамъ все люди богатые, въ палатахъ бѣлокаменныхъ, ѣдятъ, пьютъ на серебрѣ, да на золотѣ, утираются шириночками шелковыми… .

Какъ въ этой-то Индѣи-странѣ, въ Волынѣ-городѣ проживала честная боярская вдoвa, Афимья Александровна, а у нея былъ сынъ Дюкъ Степановичъ. Домъ у нихъ былъ, что чаша полная; выросъ Дюкъ у матушки подъ крылышкомъ въ холѣ да въ нѣгѣ, и захотѣлось ему своей силы-удали молодецкой попробовать. Пришелъ къ матери и говоритъ:
— Матушка родимая, что же я все дома да дома, не знаю, какъ люди на свѣтѣ живутъ; полно ужъ мнѣ по улицамъ широкимъ похаживать, съ ребятишками поигрывать, тѣшиться, пора и по бѣлу-свѣту погулять, людей по-смотрѣтъ себя показать.
— Куда ты хочешь ѣхать, дитятко?
— Да хочу поѣздить по чисту полю, поразмять свои плечи богатырскія, силы-удали молодецкой попробовать…
— Ой ты, дитятко мое любимое! что тебѣ ѣздить по полю чистому, что тебѣ удали пробовать! Ты еще не обвыкся съ дѣломъ ратнымъ, тебѣ еще не совладать ни со звѣремъ лютыми ни съ татариномъ: поѣзжай-ка лучше къ Кіеву, поживи у ласковаго князя Bлaдимиpa, попривыкни къ ухваткамъ, по-хваткамъ богатырскимъ; князь Солнышко всѣхъ васъ молодцевъ жалуетъ, чествуетъ…
— Дай же мнѣ, матушка, благословеньице, простись со мною, снаряди меня въ далекій путь…

Русские былины о богатырях и героях Руси

Благословила мать молодца, и пошелъ онъ къ лошадиному стойлу. Стоитъ въ стойлѣ бypyшĸo-ĸaвypyшĸo, чepнeньĸiй, мaлeньĸiй, грива у кавурушки съ лѣвой стороны до земли виcитъ, чолка между глазъ до ноздрей болтается, а хвостомъ слѣды конскіе устилаются; по колѣно бурушко-кавурушко въ землю ушелъ, больно долго стоялъ незасѣдланный. Напоилъ Дюкъ своего кавурушку Бахмата-коня питьемъ медвянымъ засыпалъ ему пшеницы бѣлояровой, переплеталъ его гриву золотом и дорогими каменьями потомъ сѣдлалъ его сѣдломъ черкасскимъ, съ серебряными подпругами, съ золотыми шпеньками, съ заморскими стременами булатными. Прошелъ Дюкъ въ свои палаты бѣлoĸaмeнныя, одѣлся по-дорожному и взялъ свое дорогое, богатое оружіе: куякъ и панцырь у него изъ чистаго cepeбpa, кольчуга изъ чистаго золота, тугой лукъ стоитъ три тысячи, набиты на немъ полоски cepeбpяныя, рога изъ чистаго зoлoтa, тетива же изъ бѣлаго шелку шемаханскаго. Въ колчанѣ у Дюка все дорогія стрѣлки oтбopныя, триста штукъ и еще три стрѣлы, такія три стрѣлы, что имъ и цѣны нѣтъ: онѣ колоты были изъ трость-дерева, клеены клеемъ oceтpa-pыбы и вдѣланы въ нихъ перья сизаго орла, заморскаго; уронилъ Орелъ Орловичъ свои перышки въ синее море широкое, подхватили ихъ купцы-корабельщики да и продали Дюковой матушкѣ не за дешевую цѣну, за три тысячи рублей. Вдѣлано въ каждую стрѣлку по тирону, по дорогому камню caмoцвѣтнoмy, перевиты стрѣлки чистымъ золотомъ, и потому нѣтъ имъ цѣны, что онѣ ночью какъ свѣчи свѣтятся; настрѣляетъ Дюкъ ими днемъ лебедей да гусей, а ночью и соберетъ свои стрѣлочки.

Не ковыль трава шaтaeтcя, не бѣлая береза къ землѣ пригибается, прощается сынъ со своею матушкою родимою. Говоритъ ему Афимья Александровна:
— Ты смотри, дитятко, какъ поѣдешь по чистому полю, не заѣзжай на Палачъ-гору, на выcoĸyю, много туда заѣзжало молодцевъ, да не много оттуда удалыхъ возвращалося; а еще не поѣзжай ты дорогою прямоѣзжею; стоятъ на дорогѣ три заставы великія: первая застава — люты звѣри, вторая застава — люты змѣи, третья застава — донской казакъ, Илья Муромецъ, сынъ Ивановичъ. Поѣзжай ты, дитятко, дорогою окольною, а пути по той дорожкѣ ровно три мѣсяца. Еще помни, какъ будешь въ Кіевѣ, на пиру у Краснаго Солнышка, ты не хвастай своимъ сиротскимъ имѣньицемъ, какъ бы не было съ тобою какого несчастія.

Только пыль взвилась по полю какъ пошелъ кавурко версты отсчитывать; сидитъ на немъ Дюкъ яснымъ соколомъ, во всѣ стороны посматриваетъ, гусей, лебедей своими стрѣлками пострѣливаетъ.
Подъѣхалъ къ Пaлaчъ-гopѣ, материнскаго наказа ослушался, поскакалъ на гору. Видитъ, вся вершина костями молодецкими, богатырскими усѣяна, и не видно никого, съ кѣмъ бы силой помѣряться. Съѣхалъ Дюкъ съ горы и видитъ на дубу сидитъ черный воронъ, покаркиваетъ. Натянулъ молодецъ тетиву и говоритъ:
— Ну, воронъ, птица черная, вѣщая! какъ спущу я свою тетиву шелковую, разстрѣляю всѣ твои перья по чистому полю, пролью твою кровь по сырому дубу — не попадайся богатырю навстрѣчу.
А воронъ отвѣчаетъ ему человѣчьимъ голосомъ:
— Не стрѣляй въ мeня, молодой боярин не проливай понапрасну моей горючей крови, а поѣзжай впередъ по чисту полю и найдешь себѣ поединщика…

Не понравилось молодцу ѣхать по окольной дороженькѣ, поѣхалъ онъ по дорожкѣ прямоѣзжей и доѣхалъ до первой заставы. Кишатъ кишмя звѣри лютые, а богатырь своего бурушку постегиваетъ, бурушко поскакиваетъ, попрыгиваетъ, молодца отъ смерти утаскиваетъ. Рыскаютъ кругомъ звѣри лютые, не могутъ схватить молодого Дюка Степановича. Проѣхалъ онъ заставу крѣпкую и поскакалъ дальше.
Стоитъ на пути вторая застава, еще xyжe, еще опаснѣе: лютые змѣи на той заставѣ кишмя кишат летаютъ кругом, шумятъ крыльями бумажными; скачетъ бурушко уноситъ богатыря отъ вѣрной смерти. Не могли змѣи схватить молодца, проѣхалъ онъ и вторую заставу крѣпкую

Ѣдетъ Дюкъ дальше, наѣхалъ на конскій слѣдъ; видитъ, богатырскій конь проскакалъ, изъ-подъ копытъ по цѣлому рѣшету земли повыворочено. Поѣхалъ богатырь по слѣду и доѣхалъ до бѣлаго полотнянаго шатра, а у шатра бѣлый конь стоитъ привязанъ, ѣстъ пшеницу. Посмотрѣлъ Дюкъ на коня: осѣдланъ конь покрѣпче, чѣмъ у него, по подпругамъ виднo, что въ шатрѣ сильный богатырь отдыхаетъ. Что тутъ дѣлать? Призадумался витязь:
— Если назадъ скакать, богатырь дoгoнитъ, если въ шатеръ идти — убитъ смѣлости не хватаетъ… Дай-ка поставлю своего коня къ богатырскому; станутъ они дружно вмѣстѣ ѣсть — войду въ шатеръ, а станутъ ĸycaтьcя, попробую уѣхать отъ богатыря.

Поставилъ Дюкъ своего Бахмата къ чужому коню, посмотрѣлъ: ничeгo, ѣдятъ кони мирно, дружно. И вошелъ въ шатеръ. А въ шатрѣ-то спалъ Илья Муромец, свѣтъ Ивановичъ; храпитъ себѣ во всю мощь богатырскую. Сталъ Дюкъ будить Илькъ кричитъ во весь голосъ:
— Проснись Илья Ивановичъ, пора намъ съ тобою поспѣвать въ Кіевъ, къ обѣднѣ воскресной!
Крикнулъ разъ, другой, крикнулъ и въ третій разъ, едва добудился Илью. Встаетъ Муромецъ, потягивается, позѣвываетъ:
— Кто ты такой, удалой молодецъ? Что ты кричишь во всю голову? Али тебя бьютъ бурзы-мурзы татаровья? Иль тебѣ хочется самому со мною въ чистомъ полѣ силой помѣриться?
— Нѣтъ, — отвѣчаетъ Дюкъ, — одно солнце, одинъ мѣсяцъ на небѣ, одинъ богатырь на Святой Руси — Илья Муромецъ, сынъ Ивановичъ. Я съ тобою силою мѣряться и не думаю: вѣдь тебѣ смерть на бою не нaпиcaпa, значит мнѣ бы пришлось сложить свою буйную голову. Я тебя будилъ затѣмъ, чтобы ты былъ мнѣ добрымъ товарищемъ, чтобы мнѣ отъ тебя выучиться всѣмъ похваткам поѣздкамъ богатырскимъ.
Понравился Ильѣ молодой витязь; бралъ онъ его за бѣлыя руки и называлъ своимъ крестовымъ меньшимъ братомъ — тутъ же они и крестами помѣнялися; на радостяхъ пили изъ одного ковша зелено-вино, запивали медомъ стоялымъ, заѣдали калачомъ крупичатымъ.

Сѣли богатыри на коней, поѣхали къ Кіеву. Не доѣхавъ до Кіева, Илья распростился съ Дюкомъ и сказалъ ему:
— Смотри, братъ меньшой, если Владимиръ сдѣлаетъ для тебя пиръ, то не хвастай на пиру своимъ имѣньемъ, своею золотою казной. Если же станутъ тебя обижать въ Кіевѣ, ты только дай мнѣ вѣсточку сюда, въ чистое ноле, я пріѣду къ тебѣ на выручку.

Распрощались они; пріѣхалъ Дюкъ прямо къ ранней обѣднѣ, привязалъ коня къ точеному столбу за золоченое колечко, а самъ прошелъ въ церковь, перекрестился, поклонился на всѣ четыре стороны, а князю съ княгиней въ особину. Замѣтилъ его Владимиръ, послѣ обѣдни подозвалъ и спросилъ, какъ его звать. Дюкъ назвалъ свое имя.

А подлѣ Владимира стоитъ Чурило Пленковичъ, говоритъ князю:
— Князь ласковый, Красное Солнышко! Не вѣрь ты ему, не боярскій онъ сынъ, а просто холопъ какой-нибудь: убѣжалъ онъ, вѣpнo, отъ купца либо отъ боярина, прихватилъ коня боярскаго да и обманываетъ тебя, чтобы ты для него сдѣлалъ пиръ…
Еще разъ спросилъ князь Дюка, и опять тотъ ему назвался; опять Чурило князю шепчетъ, что это слуга какой-нибудь бѣглый, хочетъ получить золотую казну. Спросилъ тогда Владимиръ Дюка въ третій разъ.

Надоѣло Дюку, что князь его такъ долго разспрашиваетъ, заговорила въ немъ спесь боярская:
— Что же ты, князь, меня выспрашиваешь? Мнѣ не надо вашихъ честныхъ пировъ, не нужно и вашей золотой казны — не для того я пріѣхалъ въ Кіевъ, у меня и своя хлѣбъ-соль дома водится, свое цвѣтное платье не изнашивается, своя казна не переводится. Пріѣхалъ я на вашъ городъ Кіевъ взглянутъ святымъ угодникамъ помолиться, ко святымъ крестамъ приложиться, а потомъ и вернусь въ чистое поле.
Стыдно стало князю Владимиру, что обидѣлъ онъ заѣзжаго витязя: не сталъ онъ больше слушать Чурилу, пересталъ гостя разспрашивать, а повелъ его по Кіеву къ своему княжескому терему.

Идетъ Дюкъ да на длинную шубу свою, на сапожки сафьяновые посматриваетъ, головою покачиваетъ, а Чурило глазъ съ него не спускаетъ, говоритъ опять Владимиру:
— Не бояринъ это, а холопъ боярскій; онъ и платья-то цвѣтного съ роду не нашивалъ, и сапогъ-то сафьянныхъ не видывалъ — то и знай на свои ноги да на шубу любуется!
Услышалъ Дюкъ и говоритъ:
— Не осуди, бояринъ, не затѣмъ смотрю на сапоги да на шубу, что любуюсь ими, а затѣмъ, что вижу, у васъ все не по-нашему: у насъ, въ богатомъ Волынь-Галичѣ идешь по улице ногъ не замочишь, шубы не запачкаешь; отъ Божьей церкви до палатъ нашихъ все мосточки настланы, а по мосточкамъ устилаютъ постилочки суконныя, а у васъ улицы грязныя, ничѣмъ не мощены…

Пришли они ко Владимиру въ терему приказалъ князь устроить для гостя честной пиръ; захлопотали повара съ поварятами скоро готовили яства сахарныя, жарили гусей да лебедей, несли изъ погребовъ вина самыя лучшія, пекли калачики крупичатые, сдобныя булочки.
Сидитъ гость за столомъ, посматриваетъ головою покачиваетъ, а Чурило опять говоритъ:
— Смотри, князь, твой гость и пировъ-то не видывaлъ, всѣхъ насъ оглядываетъ, на все дивуется…
— Да, дивуюсь я вашимъ порядкамъ, обычаямъ, — говоритъ Дюкъ, — у васъ все пусто, просто, не по-нашему: и княгиня-то одѣта какъ послѣдняя работница у моей матушки и въ теремѣ-то у тебя, князь, все запросто.

Подали вина, калачи да булки: гость одну чарку попробовалъ, а другую за окно плеснулъ, одинъ калачикъ съѣлъ, а другой подъ столъ метнулъ, беретъ у калача только середочку, верхнюю корочку срѣжетъ, а нижнюю подъ столъ броситъ. Увидѣлъ это Владимиръ, говоритъ ему:
— Что же ты, боярин нашимъ виномъ, нашими калачами гнушаешься?
— Не обезсудь, князь, — говоритъ Дюкъ, — не могу я ѣсть вашихъ калачиковъ, не могу пить вашихъ напитковъ: вина у васъ стоятъ въ глубокихъ сырыхъ погребахъ, куда воздухъ не проходитъ, вотъ они и пахнутъ затхлымъ. А калачи ваши вы печете въ глиняныхъ печкахъ, кирпичомъ онѣ устланы, выметаете вы печки метелками сосновыми да мочальными, вотъ калачи и пахнутъ хвоею сосновою. У моей же матушки, честной вдовы, Афимьи Александровны печки мypaвлeныя, выстланы мѣдью, метелочки шелковыя, обмакиваютъ ихъ въ росу медвяную, выметаютъ печи до чиста: какъ съѣшь нашъ калачикъ, другого душа проситъ… Погреба у насъ глубокіе, висятъ въ нихъ бочки на цѣпяхъ желѣзныхъ подведены подъ нихъ вѣтры буйные: какъ по-дуютъ, какъ пойдутъ по погребамъ, загогочутъ бочки что лебеди… оттого у насъ и вина, меды не затхлѣютъ, выпьешь чару — другой душа проситъ, третью выпить хочется…

Подошелъ тутъ къ нему Чурило Пленковичъ, заспорилъ съ нимъ:
— Что ты своимъ имѣньемъ, богатствомъ хвастаешь? У насъ въ Кіевѣ и казны золотой, и платья цвѣтного, и коней довольно…
— Не тягайся со мнoю, бoяpинъ, — говоритъ Дюĸъ, — у меня въ Волынь-Галичѣ богатомъ цвѣтныя платья не дepжaтcя, не переводятся: одна толпа швецовъ со двора долой, а другая ужъ во дворъ вошла. Коней у насъ въ стойлахъ и не перечесть, казнѣ нашей и счету нѣтъ: двѣнадцать погребовъ у насъ краснаго зoлoтa, чистаго cepeбpa, скатнаго жемчуга; на одинъ погребъ я скуплю весь вашъ Кіевъ и съ теремомъ княжескимъ…

— Пустымъ ты, дѣтина похваляешься, — говоритъ ему Чурило, — неправду намъ говоришь, въ глаза морочишь. Если такъ, то давай биться со мною объ закладъ: чтобы намъ съ тобою три года каждый день носить другое платье смѣнное, вотъ тогда и видно будете кто изъ насъ богаче.
— Не ладно ты придумалъ, бояринъ, — говоритъ Дюкъ, — вѣдь ты-то здѣсь у себя дома, у тебя кладовыя подъ платьемъ ломятся, а мое дѣло заѣзжее дopoжнoe, платье-то у меня кое-какое, завозное. Ну, да ужъ такъ и быть, ударю съ тобой о великъ закладъ.

Пошелъ тогда Дюкъ къ себѣ, написалъ своей матушкѣ письмо скоро-на скоро, положилъ въ сумку дорожную и вышелъ па широкій дворъ, гдѣ стоялъ его Бахматъ-бурушко.
Припалъ Дюкъ къ своему бурушкѣ, говоритъ ему:
— Выручай, мой вѣрный товарищъ, своего хозяина, ты скачи, лети стрѣлою къ государынѣ-матушкѣ, ты неси ей мое письмецо-извѣстьице.
Положилъ Дюкъ сумочку подъ сѣдло и выпустилъ коня въ поле; поскакалъ конь домой черезъ горы и долы, черезъ рѣки озера перескакивалъ, броду не спрашивалъ прибѣжалъ на широкій дворъ къ Афимьѣ Александровнѣ.

Какъ увидѣли Бахмата конюхи побѣжали къ своей боярынѣ:
— Государня-матушка, конь-то Дюковъ одинъ прибѣжалъ, видно нѣтъ въ живыхъ твоего дитятка!
Растужилась Афимья Александровна, расплакалась подошла къ коню, велѣла его разсѣдлать: какъ стали бурушку разсѣдлывать и увидѣли подъ сѣдломъ сумочку съ Дюковымъ письмомъ. Какъ прочла мать письмо и обрадовалась, что живъ ея сынъ, велѣла коня напоить, накормить, а сама взяла золотые ключи, сошла въ погреба глубокіе со своими ключниками и оцѣнщиками: составили они смѣту на три года, чтобы хватило Дюку дорогого цвѣтного платья носить каждый день ново-наново. Написала ему мать отвѣтъ, положила подъ сѣдло, а одежду всю привязала къ сѣдлу черкасскому. Поскакалъ конь назадъ, не замѣшкался, прибѣжалъ ко Владимиру на княженецкій дворъ. Отвязалъ Дюкъ платье, прочелъ письмо мaтyшĸинo, и стали они съ Чурилою закладъ держать.

Текутъ дни за днями, недѣли за недѣлями, прошли три года какъ три дня, и насталъ послѣдній денекъ, воскресенье. Одѣвался Чурило въ сапожки зеленаго сафьяна съ серебряными пряжками, съ позолоченными гвоздочками; надѣвалъ онъ шубу дopoгyю, заморскихъ соболей, пуговки на шубѣ съ петельками: въ каждой пуговкѣ вплетено по красной дѣвицѣ, а въ петелькахъ по добру молодцу; поведетъ по пуговицамъ, красныя дѣвицы наливаютъ молодцамъ зелена винa, а по петелькамъ поведетъ, добрые молодцы заиграютъ во гусельки.

Дюкъ Степановичъ нарядился еще лучше того: лапотки на немъ были вышиты семью шелками въ пятахъ вдѣланы камни самоцвѣтные, днемъ блестятъ какъ красное coлнцe, а ночью свѣтятъ свѣтлымъ мѣсяцемъ. Шапочка на Дюкѣ съ висячими камешками, отъ камешковъ печетъ какъ отъ солнца красного, а всего-то затѣйливѣе пуговицы у шубы его бархатной: въ пуговицѣ влито по звѣрю лютому, въ петлѣ вплетено по лютой змѣѣ. Накинулъ Дюкъ сверху старую одежонку, поношенную, идетъ по Кіеву, всѣ и говорятъ:
— Чурило сегодня одѣтъ лучше заѣзжаго гостя, переспоритъ онъ Дюка, не сдобровать Дюку…

Пришли въ церковъ Чурило всталъ на правомъ клиросѣ, а Дюкъ на лѣвомъ. Посмотрѣлъ Владимиръ на Чурилины пуговицы, послушалъ ихъ игру звончатую, говоритъ:
— Переспорилъ Чурило гостя заѣзжаго…
А Дюкъ сбросилъ свою одежонку держаную: спереди у Дюка въ шапочкѣ красное солнце какъ жаръ горитъ, сзади свѣтелъ мѣсяцъ лучами переливается. Какъ повелъ Дюкъ плеточкой по пуговкамъ, звѣри лютые зарычали громкимъ голосомъ; какъ повелъ по петелькамъ—зашипѣли змѣи лютыя, пещерныя; отъ этого крику звѣринаго, шипу змѣинаго весь народъ въ церкви попадалъ замертво, самъ князь со княгинею еле живы стоятъ, говорятъ Дюку:
— Уйми, бояринъ, свои пуговицы диковинныя!

Выигралъ Дюкъ одинъ закладъ, а Чурило ужъ новый придумываетъ, хочется ему во что бы ни стало заѣзжаго гостя извести.
— Это еще не мудрость, что у тебя много платья, — говоритъ онъ Дюку, — а вотъ попытаемъ-ка мы нашихъ добрыхъ коней. Который конь перескочитъ черезъ Днѣпръ-рѣку; будемъ держать закладъ о буйныхъ головахъ—кто не сдержитъ заклада, тому голову долой…
Отвѣчаетъ ему Дюкъ:
— Не ладно ты задумалъ, твой-то конь богатырскій стоитъ въ холѣ да въ нѣгѣ, у твоихъ любимыхъ конюховъ, а мой конь дорожный, заѣзженный!..
Вышелъ Дюкъ на широкій дворъ, обнялъ своего кавурушка, приговаривалъ:
— Охъ ты конь мой ретивый богатырскій! Не смѣю я биться съ Чурилой о великій закладъ: чтобы перескочить вамъ, конямъ, черезъ широкую Днѣпръ-рѣку!

Посмотрѣлъ на него конь, проговорилъ человѣческимъ языкомъ:
— Не бойся ничего, Дюк Степанович, бейся объ закладъ, перенесу я тебя черезъ Днѣпръ, не уступлю я и большему своему братцу, не то, что меньшему. Большій-то мой братъ у Ильи Муромца, средній у Добрыни Никитича, а я третій братъ, у Чурилы же четвертый нашъ — меньшій братъ.
Пошелъ тогда Дюкъ назадъ, въ гридню и ударилъ съ Чурилою о закладъ.

Стали коней сѣдлать: Чурилинаго коня сѣдлаютъ конюхи, а Бахмата Дюкъ самъ своими руками засѣдлываетъ. Прискакали къ рѣкѣ: цѣлыхъ три версты въ ширину. На берегу много стоитъ народу всякаго, что пришли посмотрѣть на молодцевъ. Закрутилась пыль въ чистомъ полѣ, заслышался богатырскій топотъ, прискакалъ изъ чистаго поля старый богатырь Илья Муромецъ.
— Что это у васъ тутъ, крестовый братъ, дѣлается? — спрашиваетъ онъ у Дюка.
— Да вотъ заспорилъ со мною Чурило о моей буйной головѣ, чтобы перескочить намъ черезъ Днѣпръ-рѣку, — отвѣчалъ Дюкъ.
Оглянулъ Илья князей-бояръ:
— Это что же вы дѣлаете? Извести хотите молодого витязя? Да хоть бы и не перескочилъ онъ черезъ рѣку, развѣ дамъ я вамъ отсѣчь голову моему брату крестовому?.. Скачи, Дюкъ, не бойся, не дамъ я тебя въ обиду!..

Замерло сердце у Чурилы, говоритъ:
— Скачи ты. Дюкъ, первый..
А Дюкъ ему отвѣчаетъ:
— Твой задоръ, твой и чередъ, моя вторая очередь.
Нечего дѣлать, разъѣхался Чурило, скочилъ да на половинѣ рѣки и плаваетъ…

Пристегнулъ Дюкъ Бахмата, взвился конь подъ oблaĸa, перемахнулъ черезъ рѣку какъ нипочемъ, еще версту на берегу прихватилъ. Повернулъ его Дюкъ назадъ, скочилъ cнoвa, на лету Чурилу за его кудри русые прихватилъ, коня его ногою придержалъ и высадилъ ихъ обоихъ съ конемъ на берегъ.
— Ну, теперь тебѣ надо голову рубить, — говоритъ Дюкъ Чурилѣ.
Взмолились тутъ и князь, и всѣ бояре.
— Не губи намъ Чурилы, такого другого стольника-разсыльника не сыскать.
— Оставь его, — сказалъ Илья, — пускай его по Кіеву слоняется…

Бросилъ тогда Чурило съ Дюкомъ спорить, а Владимиръ Красное Солнышко и говоритъ на пиру:
— Видно и впрямь Дюк Степанович богаче всѣхъ насъ въ Кіевѣ… Не послать ли намъ къ нему Алешу Пoпoвичa, чтобы описалъ онъ его богатство-имѣньице, посмотрѣть, правду ли онъ про свои палаты разсказываетъ?
— Нѣтъ, князь, — отвѣчаетъ Дюкъ, — не посылай Алеши Поповича, у него глаза завидливые, разбѣгутся, не переписать ему и одного моего погреба съ золотомъ, а пошли ты лучше Илью Муромца съ Добрыней Никитичемъ.
Согласился князь. Снарядили богатырей, и отправились они къ Дюковой матушкѣ.

Пріѣзжаютъ въ Волынь-Галичъ богатый, видятъ, все тамъ такъ, какъ Дюкъ описывалъ: улицы чистыя, желтымъ пескомъ усыпаны, мосточки калиновые всюду настланы, на церквахъ, на теремахъ маковки что жаръ горятъ. Показали имъ Дюковы палаты бѣлокаменныя, оставили они коней на дворѣ, вошли въ первую горницу, видятъ, сидитъ старая женщина въ богатой одеждѣ, около нея пять служанокъ ухаживаютъ. Поклонились они ей:
— Здравствуй, Дюкова матушка!
А женщина и говоритъ:
— Я не Дюкова матушка, я только прачка Дюкова, идите дальше!
Вошли они въ другую комнату, тамъ сидитъ старуха вся въ серебрѣ, а ей прислуживаютъ десять дѣвушекъ. Опять поклонились богатыри:
— Здравствуй Дюкова матушка!
— Я только Дюкова рукомойница, — отвѣтила имъ старуха.
Пошли они дальше. Въ третьей комнатѣ сидитъ старуха вся въ золотѣ, прислуживаютъ ей двадцать дѣвушекъ. Говорятъ богатыри:
— Здравствуй, Дюкова матушка!
— Я не Дюкова матушка, я Дюкова стольница, Дюкова матушка въ церковь къ обѣднѣ ушла, идите ей навстрѣчу.

Пошли богатыри, а народъ ужъ отъ обѣдни идетъ впереди бѣгутъ слуги, устилаютъ сукна по мосточкамъ, идетъ Дюкова матушка ведутъ ее тридцать дѣвушекъ подъ одну руку, тридцать подъ другую; надъ нею несутъ подсолнечникъ, чтобы солнцемъ не запекло ея лица бѣлаго; платье на ней цвѣтное, на платьѣ луна пoднeбecнaя, красное coлнышĸo, зори aлыя, частыя звѣздочки разсыпались.
Поздоровалась Афимья Александровна съ богатырями, спрашивает зачѣмъ ихъ послалъ Красное Солнышко.
— Послалъ насъ князь Дюково имѣнье описывать, чтобы узнать, правду ли Дюкъ хвастаетъ.
Усмѣхнулась вдова.
— Не легкую вамъ князь задачу зaдaлъ, не описать вамъ нашего имѣнья сиротскаго. Закусите-ка сперва съ дороги, подкрѣпитесь, а тогда ужъ и приметесь за дѣло.
Сдѣлала она имъ такой пиръ какого они въ Кіевѣ и не видывали: такихъ яствъ, такихъ напитковъ у князя никогда и не бывaлo, съѣшь кусокъ другой самъ въ ротъ проситъся выпьешь чарку и по другой душа горитъ;

Какъ повела ихъ Афимья Александровна по своимъ погребамъ глубокимъ, показала имъ все свое богатство-имущество, закружилась у нихъ голова молодецкая: одной сбруи лошадиной въ три года не описать, одного платья цвѣтного, драгоцѣннаго что навѣшено, золота, серебра, жемчуга бочки цѣлыя.
— Не описать вамъ Дюкова имущества, не хватитъ у васъ бумаги и чернилъ, — сказала имъ вдова. — Поѣзжайте ко Владимиру, скажите ему, чтобы продалъ онъ на бумагу свой Кіевъ-градъ, а на чернила Черниговъ-градъ, тогда и посылалъ бы васъ наше имѣньице сиротское описывать.

Пріѣхали тогда богатыри къ ласковому князю Владимиру, разсказали ему про свою неудачу великую. Тутъ всѣ подивились Дюкову бoraтcтвy, стали его cлaвить, чествовать. Поѣхалъ Дюкъ назадъ къ своей родимой матушкѣ въ славный Волынь-Галичъ богатый, проводилъ его князь съ великою почестью, съ большою милостью.

Дюкъ Степановичъ и Шаркъ-великанъ.

На широкомъ раздольѣ Шаркъ-великанъ пoxaживaeтъ, вокругъ себя посматриваетъ, что ему не любo, то мечомъ булатнымъ крошитъ, ногами желѣзными вытаптываетъ. Проложилъ Шаркъ-великанъ дорожку ко святой Руси: жгучимъ огнемъ онъ дорожку ту уравниваетъ, христіанскими тѣлами рѣчки, озера запруживаетъ, надъ русскимъ православнымъ людомъ насмѣхается. Разбѣжались люди въ лѣса дикіе, опустѣли ceлa, города: кто куда мoгъ, попрятались.

Провѣдалъ про эту невзгоду храбрый богатырь Дюк Степанович. Понахмурилось чело богатырское, три дня, три ночи думаетъ онъ думу крѣпкую, на четвертый день встаетъ ранешенько, идетъ въ храмъ Божій, молитъ на колѣняхъ Богородицу, слезно проситъ Николая Угoдниĸa, припадаетъ къ самому Христу Царю Небесному. Проситъ онъ объ удачѣ не малой: задумалъ онъ освободить Русь-матушку отъ страшнаго Шарка-пеликана.

Пошелъ Дюкъ къ своей матері честной вдовѣ Афимьѣ Александровне выпросилъ у нея благословенья родительскаго и сталъ снаряжаться въ путь-дороженьку. Одѣлся Дюкъ въ нарядъ самый праздничный, накинулъ на плечи блестящій плащъ, въ руки взялъ сорокапудопый мечъ, а другой еще тяжелѣе, повѣсилъ за поясъ. Сѣдлалъ богатырь Бурушка косматаго, что ночь чернаго, махнулъ плеткой, только его и видѣли.

Чуетъ Шаркъ-великанъ бѣду неминучую, чуетъ его черное сердце гостя нежданная пуще прежняго онъ ногами топаетъ, пуще прежняго мечомъ булатнымъ помахиваетъ. Видитъ онъ, по полю чистому пыль столбомъ крутится, что метель мететъ, летитъ на него богатырь Дюкъ Степановичъ. Какъ увидѣлъ богатырь Шарка-великанъ престрашнаго, сжалося его ретивое cepдцe, Бурушко eгo, добрый конь, попятился. Закричалъ Дюк Степанович громкимъ голосомъ:
— Гей ты, сильный злодѣй, Шаркъ-великана! Завтра на зарѣ съ тобою биться начнемь, а сегодня ужъ дѣло къ вечеру, надо намъ съ тобою поприготовиться.
Пошелъ богатырь въ темную пещеру, всю ночь промолился, Господа Бога слезно упрашиваль помощи, заступничества небеснаго вымаливалъ.

Стала заря заниматься, облака на небѣ зарумянились, выѣхалъ Дюк Степанович на зеленый лугъ на своемъ Бурушкѣ косматомъ. Какъ увидѣлъ Шарка-великана, опять ретивое сердце его cжaлocя, опять Бурушко попятился, не хватило силы у богатыря съ великаномъ биться, закричалъ онъ ему:
— Гей ты, сильный злодѣй, Шаркъ-великанъ! Завтра на зарѣ биться будемъ, а сегодня еще приготовимся.
Опятъ Дюкъ весь день, всю ночь въ пещерѣ Богу молится.

Выѣзжаетъ на зарѣ въ чистое поле, смотритъ на Шарка-великана и чувствуетъ, что богатырское сердце его разгорается. Попятился Бурушко, слѣзъ съ него богатырь, вынулъ свой булатный мечъ въ сорокъ пудъ, отрубилъ коню голову, а самъ пошелъ пѣшій на великана. Встрѣчаетъ его Шаркъ-великанъ, насупившись, что ночь темная, говоритъ съ великою гордостью:
— Гой еси, добрый молодецъ, Дюк Степанович, измѣнилъ тебѣ твой добрый конь, убоялся онъ моего меча булатнаго, моего роста богатырскаго!
Вытянулъ великанъ свой громадный мeчъ и сталъ имъ помахивать только свистъ стоитъ въ воздухѣ. Ударилъ онъ мечомъ о сорокапудовый мечъ Дюка Степановича: разъ ударилъ—искры посыпались, другой разъ ударилъ—словно стонъ прошелъ, оба меча въ черепки разсыпались, подъ облака тѣ черепки разлетѣлися. Осерчалъ великанъ, понатужился, уперся своими руками могучими Дюку въ грудь бѣлую, даже косточки у богатыря захрустѣли. Вздохнулъ Дюкъ, схватился съ великаномъ въ рукопашную; переплелись руки колѣнами они другъ въ друга упираются, ручьемъ течетъ кровь горячая изъ глубокихъ ранъ, надрываются силы богатырскія.

Вспомнилъ тутъ Дюкъ про запасный мечъ, изловчился, вынулъ его изъ-за пояса, отступилъ на цѣлую сажень, съ одного размаху отрубилъ отсѣкъ великану голову. Такъ прославилъ себя молодой витязь Дюкъ Степановичъ, освободилъ Русь великую отъ лютаго ворога.

Женитьба Дюка

Жила была въ славномъ Волынь-городѣ другая вдова, Садовая. Было у нея девять сыновей, ясныхъ соколовъ, а десятая дочь — Лебедь Бѣлая. Встрѣтилась Дюкова матушка Афимья Александровна, на честномъ пиру со вдовою Садовою, и заспорили онѣ между собою. Говоритъ вдова Садовая:
— Нечѣмъ тебѣ, вдoвѣ, передо мною величаться. У меня девять сыновей, всѣ ясные coĸoлы, дочь мoя, Лебедь Бѣлая, а у тебя одинъ твой Дюкъ, и тотъ что ворона загуменная!
Обидѣлась Дюкова матушка, пошла домой невеселая.

Встрѣчаетъ ее Дюк Степанович, спрашиваетъ:
— Госпожа моя, родная матушка! Что ты съ пиру пришла невеселая? Обнесли тебя чарою заздравною? Или кто тебя во хмелю обидѣлъ?
— Нѣтъ, дитятко мое poдимoe, молодой бояринъ Дюкъ Степановичъ, чара мнѣ пришлась рядомъ какъ слѣдует, а oбидѣлa, обезчестила меня вдова Садовая.
Разсказала она Дюку о своей обидѣ кровной, разгорѣлось сердце богатырское: сѣлъ Дюкъ на добра коня, взялъ съ собою саблю острую, посадилъ на плечо птицу-сокола.

Поѣхалъ онъ ко вдовѣ Садовой; вышли ему навстрѣчу девять сыновей, десятая дочь, Лебедь Бѣлая. Схватилъ Дюкъ свою саблю острую, отрубилъ имъ всѣмъ буйныя головки, а Лебедь Бѣлую приторочилъ къ стременамъ и повезъ во дворъ къ своей матушкѣ. Говоритъ Дюкъ Афимьѣ Александровнѣ:
— Государыня, родная матушка, привезъ я тебѣ работницу, что хочешь, то и дѣлай съ нею, куда хочешь, туда и дѣнешь.
Говоритъ ему честная вдова Афимья Александровна:
— Гой еси, дитятко мое родное! Неповинна ни въ чемъ красная дѣвица, душа Лебедь Бѣлая; не она меня изобидѣла, изобидѣла меня мать ея, вдова Садовая. Возьми ты ее себѣ въ жены, будетъ она слыть у насъ не работницей, а будетъ слыть боярыней, будетъ мнѣ невѣстушкою милою.
Послушался Дюк Степанович своей матушки: поѣхалъ онъ по всей странѣ Индѣи богатой, сталъ созывать князей со княгинями, бояръ со боярышнями, богатырей, поляницъ удалыхъ къ себѣ на почетный пиръ свадебный.
Обвѣнчался Дюкъ съ молодою Лебедью Бѣлою, и былъ пиръ на весь міръ и долго то пированье люди добрые помнили, Дюку со молодою его княгинюшкою славу воздавали.

Из какой Индии богатырь Дюк Степанович?

Былина о богатыре «Дюк Степанович и Чурило Пленкович» исследователи русского фольклора относят к былинам киевского цикла. Это одно из интереснейших произведений русского эпоса. Практически все былины, особенно киевского цикла, были найдены и записаны на Русском Севере. Скорее всего и создавались они там, на землях древнего Новгородского княжества. Но есть мнение альтернативных историков исследователей, что былина эта была неверно причислена фольклористами к киевским былинам. Это произошло из-за недостатка информации в XIX веке о балтийских славянах и из-за неточного толкования текста былины, в котором исследователи увидели описание взаимоотношений древнего Киева с Галицко-Волынским княжеством. Предположение породило попытку датировать былину. Былина была создана в ту пору, когда усилившаяся Галицко-Волынская земля начала соперничать с Киевом. Некоторые исследователи считают эту былину поздней (XVI век).

Эта ошибка произошла потому, что в некоторых вариантах былины в качестве родины Дюка Степановича упоминается город Волын, Галичия, или город Галич. Неправильно поняв значение топонимов, богатыря «отправили» жить на юг:
Как из той Индеюшки богатоей,
Да из той Галичии с проклятоей,
Из того со славнаго Волынгорода
Да й справляется, да й снаряжается
А на тую ль матушку святую Русь
Молодой боярин Дюк Степанович»

Как нелогично! «Славный» город Волын и тут же «проклятая» Галичия… Как-то странно и бессмысленно, может быть, речь идёт не о Галицко-Волынском княжестве?..

Исследователь Базлов Григорий Николаевич в своей книге пишет:
«….Мы убеждены, что родина Дюка Степановича находится не на юге Руси, а на северо-западе. Рассмотрим тексты былин внимательнее.
Краткое содержание былины таково: Дюк Степанович приезжает на говорящем, волшебном коне в Киев к князю Владимиру и там на пиру начинает хвастаться своим богатством. Его хвастовство приводит к тому, что он «бьётся о велик заклад» с киевским богатырем Чурилой Пленковичем о том, что они три года будут ходить каждый день в новом платье. Спорят, как положено, на свои буйны головы. Дюк Степанович отправляет на родину к матушке своего коня, и тот привозит ему не по одному, а аж по три одежды на каждый день. Дюк пари выигрывает. Тогда Чурила предлагает состязаться, перепрыгивая через реку на коне. Чурила падает в воду, а Дюк его спасает и опять выигрывает спор. Следующим испытанием для Дюка Степановича становится то, что князь Владимир посылает богатырей — Илью Муромца и Добрыню Никитича — на родину Дюка, чтобы описать его имущество, но, делая это три года подряд, они не могут перечесть его богатств. В результате они признают: чтобы это сделать, нужно продать весь Киев град со Черниговом и на эти деньги купить бумаги и чернила для переписи имущества. Так Дюк Степанович выигрывает и третье состязание, доказав, что он и его родина намного богаче, чем князь Владимир и всё Киевское княжество.

Приведем некоторые распространенные мнения о возможных вариантах происхождении этой былины:

«Среди предполагаемых источников былины называлась и византийская поэма о Дигенисе с её описанием несметных богатств Дигениса, и приезд в Галич в 1165 году Андроника, двоюродного брата византийского императора Мануила. В имени Дюка Степановича видели производное от дука западноевропейского Стефана IV, венгерского короля, хотя помимо западноевропейского титула «дук» (герцог) и имени Стефан, существует украинское слово «дук» (богач) и русское имя Степан, что вполне соответствует содержанию былины о богаче Дюке Степановиче. Но наиболее вероятным первоисточником былинного сюжета все-таки признается византийское «Сказание об Индийском царстве» XII века, получившее широкое распространение на Руси и оказавшее влияние на многие средневековые литературные памятники. «В числе других произведений, — отмечает современный исследователь древнерусской литературы Г.М. Прохоров, — испытала влияние «Сказания» и былина о Дюке Степановиче. Для читателей русского средневековья «Сказание об Индийском царстве» очевидно, играло ту же роль, которую в современной нам литературе имеет научная фантастика…» (См.: Памятники литературы Древней Руси. XIII. М., 1981). Былинный Дюк Степанович тоже предстаёт боярином из Индии и тоже не менее красочно описывает сокровища своей страны, но на этом сходство «Сказания» и былины заканчивается. По сюжету и содержанию «Дюк Степанович», пожалуй, одна из самых оригинальных былин, отразившая черты реального быта средневековой Руси. «По мастерству композиции, — подчеркивает А.М. Астахова, — и разработанности изобразительной части былина о Дюке принадлежит к лучшим созданиям былинного новеллистического жанра».

Утверждение о том, что боярин Дюк Степанович прибыл в Киев из города Галича (Галицко-Волынского княжества) зиждется на двух или трех наблюдениях. Первое повторяемое во множестве вариантов былин: он из «Индии богатой», а Индия должна находиться не на севере от Киева. Второе: его родиной былина называет город Волынец (и в одном варианте — город Галич). И это все… Предположить, что боярин мог предпринять более длительное путешествие, исследователи не захотели. Однако в былинном тексте есть сюжет, в котором киевляне не верят, что Дюк мог так быстро добраться до Киева. Былинный Галич находится очень далеко, и становится понятно, что сказитель имеет в виду не Галицко-Волынское княжество, а какое-то намного более отдаленное место:

Говорил-де Владимир таково слово:
«Слушайте, братцы князи, бояра!
Да кто бывал, братцы, кто слыхал,
Да от Киева до Галича много ли расстояния?»
Говорят ему князи да и бояра:
«Свет государь ты Владимир-князь!
Да окольней дорогой — на шесть месяцев,
Да прямой-то дорогой — на три месяца, —
Да были бы-де кони переменные,
С коня-де на конь перескакивать,
Из седла в седло лишь перемахивать».

Полный текст былины «Дюк Степанович и Чурило Пленкович»

Исследователями были не замечены (или нарочно пропущены) другие топонимы, упомянутые в текстах былины. Например, в одном варианте говорится, что стрелы Дюка, которыми он охотится дома, были сделаны в Новгороде. Что он едет из «Корелы из упрямой»:
Из Волынь-земли богатые,
Да из той Карелы из упрямые.

ГаллияТо есть с северо-запада, оттуда, где живут карелы. В былине говорится, что богатырь дома охотился на морских орлов на Синем море, а известно, что Синим в былинах называется Балтийское море. Непонятная Галичия может быть трактована как Северная Галлия, земля, с которой некогда граничили балтийские славяне, и откуда постоянно происходила угроза немецкого (саксонского) вторжения. Потому она и называется в былине «проклятая», что не родная, враждебная. Другой возможный вариант нахождения былинной Галичи предложил псковский исследователь Андрей Соловьёв. По его мнению, Галичия может быть землёй балтского племени галиндов, или по-старому голяди (лит. Galindai), землей также недружественной славянам.

Так или иначе, а упоминанием Галлии или Галиндии автор просто пытается описать направление, сторону, с которой приехал боярин Дюк. То есть со стороны Северной Галии (или балтийской, прусской Галиндии), из славянского города Волына, из Индии (Венедии), через Карелию.

Этноним «Индия» вряд ли может быть найден в пределах Галицко-Волынского княжества, да и по соседству с ним. А на южном побережье балтийского моря традиционно проживали славянские племена, которых обобщенно соседи-германцы привычно называли виндами (индами) или венедами. Соседи финно-угры (карелы и финны) до сих пор всех русских по привычке называют «венды» или «вене». Иначе говоря, былинная Индия — это Вендия, страна балтийских славян, или как её еще называют — балтийская Русь.

Крупнейшим Венедским торговым городом был город Винета, он же Волын. Скандинавы иначе называли этот город Юмна, или Йом. Он располагался на острове Волын, отчего наВенета Руси Винету чаще называли Волын или Волынец. Вот мы и нашли город «Волын — Волынец», упомянутый в былине, родину боярина Дюка Степановича.
Балтику также называли Варяжским морем и Венедским заливом — всё по названию обитавших издревле на побережье славянских племен венедов и варинов. На этом же основании её могли называть и по имени крупнейшего на Балтике приморского города-порта.

Из былины мы узнаём о городе Дюка Степановича, что он богат необычайно. Былинный Дюк сравнивает Киев со своей «Индией (Винедией) богатой», и сравнение оказывается не в пользу Киева. Посланные князем Владимиром богатыри видят «Индию богатую» так: войдя в дом матери Дюка, они принимают служанку за хозяйку. Хорошо видно, что в былине говорится о родине боярина Дюка, как о необыкновенно богатом крае.

Как же описывали Волин Венету соседние народы и современники?

Вот что пишет о нем Адам Бременский:«За страной лютичей, которые иначе называются вильцами, протекает река Одер… В устье её… славнейший город Юмне… Это поистине самый большой из всех городов, какие есть в Европе. Населяют его славяне и другие народы, греки и варвары. (…) Город этот, богатый товарами всех северных народов имеет всё, что есть приятного и редкого».

А вот как запомнился город Йом (Винету-Волынец) в скандинавской саге о йомсвикингах: «Вскоре там был построен большой, хорошо укрепленный град. Часть города находилась на мысу и окружена была морем. Там была гавань, где могло разместиться триста шестьдесят длинных ладей, да так, что все они находились под прикрытием городских укреплений. Все там было устроено так хитро, что вход в гавань перекрывала большая каменная арка. На входе в бухту были установлены железные ворота, которые запирались изнутри. На вершине арки стояла башня, в которой были установлены катапульты».

Современный историк В.В. Фомин так описывает размеры и уровень развития города: «Уже в IX в. Он занимал площадь в 50 гектаров, — и его население в Х веке составляло порядка 5-10 тысяч человек (В Лондоне в то время, проживало около 5 тысяч человек) (Для сравнения шведская Бирка, которую обычно не только как крупнейший торговый центр Швеции, но и всего балтийского Поморья, в середине IX в. была расположена на территории 12 га, а датский Хедебю в пору своего расцвета — Х в. — занимал площадь 24 га, и число его жителей насчитывало несколько сотен человек, может быть, даже более тысячи) B XI в. балтийская торговля, достигшая цветущего состояния, была сосредоточена именно в Волине (около него обнаружена почти треть всех кладов Поморья), и он, в чем были тогда твердо убеждены на Западе, уступал только одному Константинополю».

Как мы видим, самонадеянность богатого боярина Дюка, была небезосновательна. Волын-Винета был действительно крупнейшим городом региона и, по мнению современников, уступал своим богатством и размерами только Константинополю. Хорошо известно, что территория современной северо-западной России была населена славянами именно с балтийского Поморья уже в V веке. Впоследствии культурные, политические, экономические и военные связи северной Руси с балтийской Русью сохранялись и поддерживались — этому масса исторических и археологических свидетельств.

Дюк Степанович славянин или нет?

Стоит упомянуть и об имени главного героя былины. Некоторые исследователи решительно отказывали Дюку в славянском происхождении его имени. Но давайте обратимся к источникам…

В датской саге о короле Гаральде Гильдетанде, который жил предположительно в VII веке, рассказывается о его войнах с балтийскими славянами: «…он ходил на славян, победил их и такое оказал уважение к храбрости князей славянских, Дука и Даля, что не захотел их убивать, а велел увезти в плен и потом принял в свою дружину». Из этого отрывка, ясно, что в VII веке у балтийских славян существовало имя Дук, которое, учитывая особенности записи латинскими буквами, вполне могло звучать точно так, как в былине — Дюк. Мы, конечно, не собираемся доказывать, что князь, взятый в плен датским королем, был именно тем былинным Дюком Степановичем. Мы хотим только обратить внимание на то, что это имя было распространено среди влиятельных и знатных людей балтийской Руси.

Сохраненное скандинавской сагой славянское имя князя Дюка укрепляет нашу убежденность в том, что былинный Дюк приехал в Киев не из Галицко-Волынского княжества, а из знаменитого, богатейшего города, расположенного на острове Волын в Балтийском море. Можно уверено сказать, что после завоевания германцами и падения балтийской Руси продолжателем её политической, культурной и исторической традиции стала северная Русь. Именно поэтому в былине, записанной на Онежском озере, в Кижах, чувствуется отголосок некоего древнего ревнивого соперничества Руси северной — Новгородской и Руси южной — Киевской.

Несмотря на то, что половина описанных событий былины происходит в Киеве и Чернигове, она должна быть отнесена, скорее, к циклу Новгородских былин. Также к нему отнесены былины о путешествиях Садко и Василия Буслаева. Дюк Степанович так же путешествует в Киев, как Садко на Балтику и в «Золотую орду», а Василий Буслаев — в Иерусалим. Былина создана новгородцами для новгородцев. А возможно, что и раньше, ещё жителями Винеты, переехавшими жить в Новгород.

Именно северную позицию отстаивает сказитель, объясняя слушателям, что культурный и экономический центр Руси находится на северо-западе, а не в Киеве. К патриотическим чувствам земляков обращается сказитель, воспевая преимущества «Индии» (Винеты) над Киевом.

Показательно и то, что былина заканчивается словами, которую мог создать только народ, давно и постоянно живущий на берегу моря:

Он поехал-то в Индею во богатую
Ко своей государыне родной матушке,
К пречестной вдове Мальфе Тимофеевне.
А он сделал с нею доброе здоровьице.
А тут век про Дюка старину скажут.
Синему морю на тишину,
Добрым людям на послушанье.

Из книги Базлова.Г.Н. «Русские гусли. История и мифология»

Оцените статью
Добавить комментарий

Нажимая на кнопку "Отправить комментарий", я даю согласие на обработку персональных данных и принимаю политику конфиденциальности.

Adblock
detector