Дюк Степанович и Чурило Пленкович

Дюк Степанович и Чурило Пленкович Былины

В былине «Дюк Степанович и Чурило Пленкович» — два богатыря побились об заклад — кто богаче.
Дюк Степанович – герой-богатырь, который упоминается в былинах новгородских и галицких. Конь у него крылатый, из трехсот стрел три драгоценными камнями оправлены. Дюк не только «гусей, белых лебедей, серых уточек» бьет, он «землю Русскую» от ворога защищает.
Чурило Пленкович — изнеженный щеголь и волокита; о силе его нигде не говорится, но он знаменит своею дружиною и находится в числе богатырей.

Богатый Дюк на пиру Владимира стал отламывать у калача верхнюю корочку, а нижнюю откладывать прочь:
А во Киеве был счастлив добре
Как бы молодой Чурила сын Пленкович,
Оговорил он Дюка Степановича:
— Что ты, Дюк, чем чванишься?
Верхню корочку отламываешь,
А нижнюю прочь откладываешь.

Былина «Дюк Степанович и Чурило Пленкович» очень тонко выражает здесь тот же характер Чурилы: кто сам склонен к чванству, тот заметит чванство другого и обидится им; кто щеголь, тот прежде всех заметит щегольство другого и, как скоро оно в больших размерах, также обидится им. Надо прибавить, что Дюк молод, богат, одет великолепно и красавец собой, — так что все засмотрелись на него, когда он вошел в гридню, на пир Владимира.

Дюк Степанович и Чурило Пленкович (1876 год)

Какъ во той во Индіи богатоей.
Да во той во Галичи проклятоей
Не ковыль-трава по вѣтру колыхается,.
Да не бѣлая березка погибается —
Сынъ со родной матушкой прощается,
Молодой боярицъ Дюкъ Степановичъ .
Со честной вдовой Мамельфой Тимоѳеевной,
Понизёшенько ей поклоняется,
Желтыми кудрями до сырой земли:
Свѣтъ мой, государыня родитель-матушка.
Ты честна вдова, Мамельфа Тимоѳеевна!
Дай-ка мнѣ прощеньице-благословеньице
Съѣздить въ славный стольный Кіевъ градъ.
У меня во всѣхъ градахъ побывано,
Всѣхъ князей да перевидано,
Всѣмъ княгинямъ да дослужено—
Во одномъ во градѣ Кіевѣ не бывано,
Одного князй Владиміра не видано,
Да одной его княгинюшкѣ не служено;
А вѣдь скажутъ: Кіевъ градъ въ чести, въ добрѣ.
Отвѣчаетъ Дюку родна матушка,
Родна матушка Мамельфа Тимоѳеевна:
„Свѣтъ мой, чадочко мое любимое,
Молодой бояринъ Дюкушка Степановичъ!
Нѣтъ тебѣ прощеньица-благословеньица
Съѣздить въ славный стольный Кіевъ градъ.
Не бывать тебѣ во градѣ Кіевѣ,
Не видать тебѣ князя Владиміра,
Не служить тебѣ его княгинюшкѣ:
Вѣдь до славнаго до града Кіева
Три стоитъ заставушки великіихъ:
Первая застава—горушки толкучія,
А друга застава—птицы поклевучія,
Третія застава—змѣи поѣдучія.
Тутъ тебѣ ли, Дюку, не проѣхати,
Молодому живу не бывать.“

Былины о богатырях и героях Руси

Говоритъ бояринъ Дюкъ Степановичъ:
„Ай же ты, моя родитель-матушка!
Ты меня тѣмъ не уграживай.
Дашь прощеньице—поѣду я,
А не дашь прощенья—все поѣду я.“
„Ай же, дитятко мое ты милое,
Молодой ты Дюкушка Степановичъ!
Богъ тебя проститъ, Господь помилуетъ.
Уродилося ты, дитятко, заносливо,
Уродилося заносливо, захвастливо:
Ты -расхвастаешься животишками,
Животишками сиротскими, вдовиными;
А во Кіевѣ-то люди все лукавые,
Изведутъ тебя вѣдь не за денежку.“
Какъ пошелъ тутъ Дюкъ Степановичъ
На свою конюшню на стоялую,
Изо ста добрыхъ коней, изъ тысячи
Выбиралъ жеребчика неѣзжена,
Мала бурушку-кавурушку косматаго.
Норсточка у бурушки-то трёхъ пядей,
Грива у кавурушки-то трехъ локтей,
Краснымъ золотомъ повiйта, изукрашена,
Хвостъ до самой до сырой земли,
Застилаетъ, заметаетъ слѣды конскіе.
Выводилъ бурка бояринъ на широкій дворъ,
Да каталъ-валялъ его въ росѣ вечернеей,
Расчесалъ гребенкой-дорогъ рыбій зубъ,
Наложилъ попону пестрядиную,
Въ три строки строчену да точену:
Первая строка-то чиста серебра,
Средняя строка-то красна золота,
Третій строка-то скатна жемчугу.
Да не тѣмъ попона дорога была,
Что въ три строки строчена да точена,
Тѣмъ попона дорога была,
Что ладами всякими выплётана,
Да и тѣмъ еще ли дорога была—
Вплётано въ нее по камню яхонту,
По драгому камню самоцвѣтному:
Отъ камней лучи пекутъ да солнопёчные,
Чтобы днемъ и ночью видно было ѣхати.
Полагалъ еще бояринъ подсѣдельники,
Клалъ снарядное сѣдёлышко черкасское,
Уздицу и повода съ нацвѣтами;
Подпрягалъ двѣнадцать подпруговъ семи шелковъ,
Подтянулъ еще тринадцату продольную—
Да не для-радий красы-басы угожества,
Для-радий укрѣпы богатырскія;
Втягивалъ въ нихъ пряжечки серебряны,
Вдергивалъ въ нихъ иглы золочёныя,
Торокий великіе подвязывалъ,
Нагружалъ въ нихъ золотой казны,
Золотой казны да платья цвѣтнаго;
Подводилъ коня къ крыльцу перёному,
Что къ крыльцу перёному, къ столбу точёному,
Что къ столбу точёному, къ колечку золочёному,
Отошелъ самъ отъ коня—дивуется:
„Али добрый конь ты, али лютый звѣрь
Изъ-подъ славнаго наряда не увидѣти.“
Видѣли еще, какъ на коня вскочилъ,
А не видѣли поѣздки молодецкія.
Только въ полѣ кудельба стоитъ —
Конь стрѣлой подъ Дюкомъ въ перелётъ летитъ.
Ко первой заставушкѣ прискакивалъ,
Ко тѣмъ горушкамъ толкучіимъ:
Горы вмѣстѣ столкнулись-растолкнулись,
И поспѣли снова столкнуться — Бурушка-кавурушка проскакивалъ,
Маленькій косматенькій провёртывалъ.
Ко другой заставушкѣ прискакивалъ,
Ко тѣмъ птицамъ поклевучіимъ:
Не поспѣли птицы крыльицевъ расправити— Бурушка-кавурушка проскакивалъ,
Маленькій косматенькій провёртывалъ.
Къ третьей ко заставушкѣ прискакивалъ,
Ко тѣмъ змѣямъ поѣдучіимъ:
Не поспѣли змѣи хоботовъ расправити— Бурушка-кавурушка проскакивалъ,
Маленькій косматенькій провёртывалъ.
Съ холма на холмъ, съ горы на гору,
Рѣки да озёра перескакивалъ,
Широки раздолья промежь ногъ спускалъ,
Въ славный Кіевъ градъ прискакивалъ.
Проѣзжаетъ Дюкъ тутъ на широкій дворъ
Къ ласковому солнышку Владиміру,
Привязалъ коня къ столбу точёному,
Ко колечку золочёному,
Заходилъ въ палаты бѣлокаменны,
Приходилъ во гридню во столовую.
А сидитъ тутъ молода Апраксія,
Стольная княгиня княженецкая.
Говоритъ бояринъ Дюкъ Степановичъ:
„Здравствуешь ты, портомойница!“
Какъ то слово ей не доказалося;
Говоритъ княгиня стольная Апраксія:
,Что ты, деревенщина-заселыцина,
Рѣчи говорить мнѣ неумильныя,
Стольную княгиню княженецкую
Называешь портомойницей! “
Молодой бояринъ Дюкъ Степановичъ
Головой качаетъ, самъ отвѣтъ держитъ:
„Гой еси ты, молода княгинюшка!
За то слово на меня ты- не прогнѣвайся:
Какъ у насъ во Индіи богатоей
Да во той во Галичи проклятоей,
У моей у родной матушки,
Въ экомъ платьѣ ходятъ портомойницы.
А и гдѣ же самъ Владиміръ стольно-кіевскій,
Бить челомъ бы солнышку да поклонитися?“
„Онъ ушелъ во церковь во соборную,
Господу ли Богу помолитися, —
Ко Господнему кресту ли приложитися.“
Молодой бояринъ Дюкъ Степановичъ
Выходилъ на улицу широкую,
Прямо шелъ во церковь во соборную;
Крестъ кладетъ тутъ по писаному,
И поклонъ ведетъ да по учёному,
Желтыми кудрями до сырой земли,
Да не столько Господу молился онъ,
Да не столько образамъ клонился онъ,
Сколько съ ноженьки на ноженьку поступливалъ,
Съ плечика на плечико поглядывалъ,
Самъ губами-то почамкивалъ;
На Владиміра ли взглянетъ князя солнышка
Покатаетъ лишь головушкой,
На князей, на бояровъ оглянется—
Поведетъ плечомъ лишь да рукой махнетъ.
А стояли около Владиміра:
По праву руку Добрынюшка Никитичъ младъ,
По лѣву руку Чурилушка сынъ Плёнковичъ.
Отошла обѣдня воскресенская,
Сталъ Владиміръ князь боярина выспрашивать:
„Ты отколь, скажи, удалый добрый молодецъ? Ты коей земли, коёй орды?
Какъ тебя, скажи, назвать по имени,
Величати по отечеству?“
Говоритъ бояринъ Дюкъ Степановичъ:
„Ай же ты, Владиміръ стольно-кіевскій!
Я изъ той изъ Индіи богатыя
Да изъ той изъ Галичи проклятыя,
Молодой бояринъ Дюкъ Степановичъ.“
„А давно ли ты, бояринъ, къ намъ повыѣхалъ?“
„Дома я стоялъ заутреньку,
А во въ Кіевъ градъ поспѣлъ къ обѣденькѣ.“
Говоритъ Чурилушка сынъ Плёнковичъ:
„Гой еси ты, нашъ Владиміръ князь!
Во глазахъ мужикъ вѣдь подлыгается,
Во глазахъ собака насмѣхается!
Повороты у него не Дюковы,
Поговорушка не Дюкова,
А должонъ онъ быть холопина боярская.
Князя, знать, убилъ, либо боярина,
Платья цвѣтныя содралъ съ него:
У обѣдни Богу не молился онъ,
Все вокругъ посматривалъ, поглядывалъ,
Все свою одёженьку оглядывалъ:
Видно, цвѣтныхъ платьевъ вѣкъ не нашивалъ.“
Говоритъ бояринъ Дюкъ Степановичъ:
„На меня ты, князь, въ томъ не прогнѣвайся:
Сказывали, Кіевъ градъ въ чести, въ добрѣ,
А у васъ во Кіевѣ все не по нашему:
Въ вашей церкви во соборноей
Просто-за-просто да пусто-за-пусто,
Противъ нашей и десятой доли нѣтъ;
Платья у тебя, у князя солнышка,
У твоихъ князей да бояровъ,
Какъ у насъ у самыхъ бѣдныихъ.“
Зазывалъ тутъ молода боярина
Князь Владиміръ во почёстенъ пиръ,
Выходили вмѣстѣ съ церкви божіей
Да пошли но городу по Кіеву.
Какъ тутъ пали дождички великіе,
Сдѣлалися улички да грязныя.
Молодой бояринъ Дюкъ Степановичъ
Шелъ да на сапожки все поглядывалъ.
Говоритъ Чурилушка сынъ Плёнковичъ:
„И доподлинно холопина боярская,
Деревенщина да пустохвастина:
На свои сапожки не насмотрится,
Вѣкъ такихъ сапожекъ, знать, не держивалъ.“
Говоритъ бояринъ Дюкъ Степановичъ:
„На меня ты, князь, въ томъ не прогнѣвайся:
Сказывали, Кіевъ градъ въ чести, въ добрѣ,
А у васъ во Кіевѣ все не по нашему:
Настланы мосточики кирпичные,
Сыпаны песочки рудожелтые,
Да положены порўченьки калийновы;
Какъ тутъ пали дождички великіе,
Измочилися песочки рудожелтые—
Призабрызгалъ я сапожки-то зеленъ сафьянъ.
У моей у родной матушки
Стланы все мосточики дубовые,
Сверху—суконца одинцовыя,
Да положены порученьки серебряны—
Какъ пойдешь но тѣмъ мосточикамъ дубовымъ
Да о тѣ порўченыш серебряны,
Тутъ сапожки идя только чистятся,
Рудожелтой грязью не забрызжатся. “
Пріѣзжали ко воротамъ княженецкіимъ;
Молодой бояринъ Дюкъ Степановичъ
Головой качалъ, самъ проговаривалъ:
„Сказывали, Кіевъ градъ въ чести, въ добрѣ,
А у васъ во Кіевѣ все не но нашему:
У моей у родной матушки
Надъ воротами иконъ-то будетъ семьдесятъ,
Да и всѣ иконы въ золотѣ,
А у васъ здѣсь и десятка нѣтъ!“
Заѣзжали на широкій княженецкій дворъ;
Ко столбу стоитъ привязанъ Дюковъ добрый конь.
Головой качаетъ Дюкъ Степановичъ:
„Сказывали, Кіевъ градъ въ честй, въ добрѣ,
А у васъ во Кіевѣ все не по нашему:
У моей у родной матушки
На дворѣ стоятъ столбы серебряны,
Въ нихъ продёрнуты колечки чиста золота,
Поразставлена сыта медвяная,
Понасыпана пшена да бѣлоярова—
Есть добрымъ конямъ что пить да кушати.
А у васъ здѣсь брошено овсишка зяблаго.
Ай же ты, мой бурушка-кавурушка!
Ты помрешь здѣсь, бѣдный конь мой, съ голоду:
Во своемъ во городѣ во Галичѣ
Ты не кушалъ и пшены-то бѣлояровой!“
Заходили во палаты бѣлокаменны,
Проводили гостя въ гридню свѣтлую,
Становили столики дубовые,
Накрывали скатерти шелковыя,
Становили яствица сахарныя,
Разводили питьица медовыя,
Да садили гостя во большо мѣсто,
Во большо мѣсто да во большомъ углу,
Почитали гостя за гостя.
За столомъ сидятъ всѣ, пьютъ да кушаютъ,
Пьютъ да кушаютъ, а сами слушаютъ.
Молодой бояринъ Дюкъ Степановичъ
За столомъ сидитъ, въ окно глядитъ,
Все качаетъ лишь головушкой;
Со стола крупитчатый калачъ возьметъ,
Верхню корочку повырѣжетъ, на столъ кладетъ,
Мякишекъ-серёдку скушаетъ,
Нижню корочку подъ столъ мечетъ.
Увидалъ то солнышко Владиміръ князь:
„Что же ты, бояринъ, чванишься?
Верхню корочку на столъ кладёшь,
Нижню корочку подъ столъ мечешь?“
Отвѣчаетъ Дюкъ Степановичъ:
„На меня ты, князь, въ томъ не прогнѣвайся:
Сказывали, Кіевъ градъ въ чести, въ добрѣ,
А у васъ во Кіевѣ все не по нашему:
Какъ у васъ все бочки-то дубовыя,
Понабийваны обручики еловые,
Дѣланы мѣшалочки сосновыя—
Тутъ у васъ и калачи мѣсятъ;
Какъ у васъ все печки-то кирпичныя,
Топятся дровцами да еловыми,
Дѣланы помялушки сосновыя—
Тутъ у васъ и калачи пекутъ:
Оттого у васъ и калачи крупитчаты
Пахнутъ на ту глинушку дожжевую
Да на то помялушко сосновое.
У моей родитель-матушки
Дѣланы все бочечки серебряны,
Понабиваны обручики злачёные,
Да положены все мёды сладкіе;
Дѣланы мѣтёлочки дубовыя—
Тутъ у ней и калачи мѣсятъ;
Печечки-то все у ней муравлены,
Топятся дровцами да дубовыми,
Дѣланы помялушки шелковыя;
Какъ помочатъ во росу медовую,
Пометаютъ печечки муравлены,
Подстилаютъ бѣлою бумагою —
Тутъ у ней и калачи пекутъ:
Какъ калачикъ съѣшь—другаго хочется,
Другой съѣшь—по третьему душа горитъ,
Третій съѣшь—четвертый вонъ съ ума нейдетъ.
Наливали тутъ хмѣльныхъ напиточковъ,
Подносили гостю чару зелена вина;
Бралъ онъ чару во бѣлы руки,
Подносилъ къ устамъ сахарныимъ—
Не понравился боярину напиточекъ,
Половину вылилъ за окошечко,
Половину за спину повыплескалъ
Перезъ золотъ стулъ по славной горенкѣ,
Говоритъ самъ князю таковы слова:
„На меня ты, князь, въ томъ не прогнѣвайся:
Какъ у васъ во Кіеву да не по нашему:
Дѣланы все бочки-то дубовыя,
Понабиваны обручики еловые,
Зелено вино туда ноложено,
Въ погреба да на землю опущено;
Тамъ винцо у васъ и призадохнется:
Горько ваше зелено вино,
Пахнетъ затхолью великою,
А и въ ротъ его не можно взять.
У моей сударыни у матушки
Дѣланы все бочечки серебряны,
Понабийваны обручики злачёные,
Пиво сладкое, стоялое положено,
Въ погребахъ глубокіихъ повѣшано
На цѣпочкахъ на серебряныхъ,
Да по трубамъ подземельныимъ
Буйны вѣтры понавёдены:
Какъ новѣютъ вѣтры со чиста поля
Воздухи пойдутъ но погребамъ,
На цѣпочкахъ бочки закачаются,
Загогочутъ будто лебеди,
Будто лебеди на тихихъ заводяхъ,
Въ бочкахъ пиво всколыбается,
А и вѣкъ не задыхайется.
Чару выпьешь—губоньки слипаются,
Другу выпьешь—третьей хочется,
Третью выпьешь—по четвертой ли душа горит.
Какъ тутъ младъ Чурилушка сынъ Плёнковичъ
По столовой гриднѣ запохаживалъ,
Таковы слова до проговаривалъ:
„Что же ты, холопина боярская,
Порасхвастался имѣніемъ-богачествомъ,
Порасхвастался уѣдами да питьями?
Мы ударимъ-ка съ тобою о великъ закладъ,
О великъ закладъ, о тридцати о тысячахъ:
На три года времени проѣхати
На своихъ на коняхъ богатырскіихъ—
Каждый день бы кони были смѣнные,
Разношерстные все кони, перемѣнные,
Чтобы въ три года такой и масти не было;
На три года времени выщапливать—
Каждый день бы платья были смѣнныя,
Цвѣтныя все платья, перемѣнныя,
Снова-на-ново на всѣ на три года,
Чтобы въ три года такого цвѣту нё было.“
Говоритъ Чурилѣ Дюкъ Степановичъ:
„Ай ты, молодой Чурилушка сынъ Плёнковичъ!
Какъ живешь ты во своемъ во Кіевѣ,
Просто бить тебѣ со мною о великъ закладъ:
Кладовыя у тебя полнымъ-полно
Всякою одежицей покладены,
У меня же все одежица дорожная,
У меня все платьица завозныя.“
И ударили они тутъ о великъ закладъ,
О великъ закладъ — о тридцати о тысячахъ:
По Чурилѣ сынѣ Плёнковѣ
Цѣлымъ градомъ Кіевомъ ручаются,
Поручился самъ Владиміръ князь съ княгинею;
А по Дюкѣ нѣтъ порукушки,
Набиралась только голь кабацкая,
Голь кабацкая до тысячи,
Больше все по Дюкушкѣ ручаются.
Закручинился бояринъ, запечалился,
Запечалился, повѣсилъ буйну голову,
Ясны очи утопилъ въ кирпичатъ полъ,
Поскорёшенько садится на червлёный стулъ,
Пишетъ письма скорописчаты
Ко своей ко родной матушкѣ:
„Ай же,- свѣтъ, моя ты рёдна матушка!
Ты повыручь-ка меня съ неволюшки,
Съ-подъ того заклада съ-подъ тяжелаго:
Ты пошли-ка мнѣ одежицы снарядныя,
Чтобъ хватило на три года времени,
Каждый день бы платья были смѣнныя,
Цвѣтныя все платья, перемѣнныя,
Снова-на-ново на всѣ на три года,
Чтобы въ три года такого цвѣту не было
Выходилъ бояринъ на широкій дворъ,
Приходилъ къ добру коню ко богатырскому,
Полагаетъ письма подъ сѣдёлышко,
Отпущаетъ мала бурушку-кавурушку:
„Побѣгай-ка ты, мой добрый богатырскій конъ,
Да во славную во Индію богатую,
Да во славный наіпъ во Галичъ градъ,
Забѣгай-ка тамъ на мой широкій дворъ,
Ко своимъ ко конюхамъ любимыимъ.“
Побѣжалъ тутъ Дюковъ добрый богатырскій конь
Да по славному раздольицу чисту полю,
Побѣжалъ во Индію богатую,
Прибѣгалъ во славный Галичъ градъ
Да на Дюковъ на широкій дворъ,
Заржалъ громкимъ лошадинымъ ясакомъ.
Услыхали конюхи любимые,
Засмотрѣли мала бурушку-кавурушку.
Приходили къ Дюковой ко матушкѣ,
Ко честной вдовѣ Мамельфѣ Тимоѳеевнѣ,
Приходили, сами низко поклонялися:
„Ты честна вдова Мамельфа Тимоѳеевна!
Прибѣжалъ-то Дюковъ конь да на широкій дворъ
Поглядѣла во косящато окошечко,
Увидала бурушку-кавурушку,
Залилася горючьми слезьмй старушенька:
„Видно, чадочко мое рожёное
Положило буйную головушку
Да на матушкѣ на славной на святой Руси!»
Выходила на широкій дворъ,
Брала бурушку за повода шелковые,
Приказала бурушку разсѣдлывать:
Да какъ стали бурушку разсѣдлывать,
Увидала письма подъ сѣдёлышкомъ,
Скоро письма распечатала,
Посмотрѣла что въ нихъ принаписано,
Взрадовалась старая, что живъ любимый сынъ,
Молодой бояринъ Дюкъ Степановичъ,
Говоритъ сама да таковы слова:
„Знать, заносливо рожёное, захвастливо,
Оттого оно тамъ и захвачено!
Ай вы, конюхи мои любимые!
Вы кормите-ка коня мнѣ скоро-на-скоро,
Скоро-на-скоро да сыто-нӑ-сыто. “
Отвели коня въ конюшеньку стоялую,
Понасыпали, пшены да бѣлояровой,
Поразставили сыты медвяныя.
А честна вдова Мамельфа Тимоѳеевна
Скоро шла въ палаты бѣлокаменны,
Скоро брала золоты ключи,
Созывала всѣхъ служанокъ вѣрныихъ,
Брала перецѣнщиковъ, разцѣнщиковъ,
Оцѣняли тутъ одежу драгоцѣнную,
Чтобъ хватило на три года времени,
Каждый день бы платья были смѣнныя,
Снова-на-ново да что ни ести лучшія,
Укладали въ сумы перемётныя,
Отпускали бурушку во стольный Кіевъ градъ.
Какъ пошелъ бурко тутъ по чисту полю,
Прибѣгаетъ въ Кіевъ градъ на княженецкій дворъ,
Заржалъ громкимъ лошадинымъ ясакомъ.
Услыхалъ бояринъ Дюкъ Степановичъ:
„Знать, пришелъ мой бурушка косматенькій!“
Выходилъ ко бурушкѣ-кавурушкѣ,
Распечаталъ сумы перемётныя,
Вынималъ одежи драгоцѣнныя.
Сталъ одежицы съ Чурилой тутъ понашивать,
На добромъ конѣ съ Чурилой да поѣзживать.
Молодой Чурилушка сынъ Плёнковжчъ
Цѣлымъ стадомъ бъ полѣ лошадей погналъ,
А бояринъ Дюкъ Степановичъ
Поутру пораньте самъ повьістанетъ,
Въ поле бурушку косматаго повыведетъ,
Перекатываетъ во росѣ во утренней,
На буркѣ-то шерсть и перемѣнится.
Ѣздятъ, щапятъ годъ они, другой ли годъ,
Вотъ проѣздили, прощапили всѣ три года,
Да приходитъ, братцы, имъ послѣдній день,
А и надо имъ идти во церковь божію,
Ко заутренькѣ ко воскресенскоей.
Божій колоколъ ранёшенько гудомъ гудитъ,
Въ церковь божію народъ валомъ валитъ.
Молодой Чурилушка сынъ Плёнковичъ
Всѣхъ впередъ проходитъ надуваючись,
Длинными полами раздуваючись,
Да прихлопывая шапкой-мурманкой;
Ставится на правомъ крылосѣ.
За Чурилой входитъ Дюкъ Степановичъ,
Входитъ потихохонько, смирнёхонько,
Ставится на лѣвомъ крылосѣ,
Всю заутреньку стоитъ прямёхонько,
Да поклоны лишь кладетъ частёхонько.
Солнышко Владиміръ стольно-кіевскій
Поглянулъ на праву руку, на Чурилушку:
На Чурилушкѣ одежица снарядная:
На головкѣ шапка-мурманка-златой вершокъ,
На ногахъ сапоженьки-зелёнъ сафьянъ,
Пряжечки серебряны, шпеньки злачёные;
На плечахъ могучихъ кунья шубонька,
Что одна-ли строчка чиста серебра,
А другая строчка красна золота,
Петельки прошиваны шелковыя.
Пуговки положены злачёныя;
Да во тѣхъ во петелькахъ шелковыихъ
Вплётано по красное по дѣвушкѣ,
А во тѣхъ во пуговкахъ злачёныихъ
Вливано по доброму по молодцу:
Какъ застегнутся, такъ и обоймутся,
Поразстёгнутся, такъ поцѣлуются.
Говоритъ Владиміръ стольно-кіевскій:
„Молодой бояринъ Дюкъ Степановичъ
Прозакладалъ все имѣніе-богачество
Молоду Чурилѣ сыну Плёнкову!“
Говоритъ Бермята сынъ Васильевичъ:
„Ай ты, солнышко Владиміръ стольно-кіевскій!
Ты на лѣву руку посмотри теперь:
Молодой Чурилушка сынъ Плёнковичъ
Прозакладался боярину. “
Солнышко Владиміръ стольно-кіевскій
Посмотрѣлъ на лѣву руку, на боярина:
На головкѣ шапочка со рожками,
На рожкахъ по камешку по самоцвѣтному,
Спереди введенъ свѣтелъ мѣсяцъ,
По косицамъ—звѣзды частыя,
А шеломъ на шапочкѣ какъ жаръ горитъ.
Ноженьки во лапотцахъ семи шелковъ,
Въ пяты вставлено по золотому гвоздичку,
Въ носы вплётано по дорогому яхонту:
Днемъ идти въ нихъ — что по красну солнышку,
Темной ночью—что по свѣтлу мѣсяцу.
На плечахъ могучихъ шуба черныхъ соболей,
Черныхъ соболей заморскіихъ,
Подъ зелёнымъ рытымъ бархатомъ,
А во петелькахъ шелковыхъ вмётаны
Все-то божьи птичушки пѣвучія,
А во пуговкахъ злачёныхъ вливаны
Все-то люты змѣи, звѣрюшки рыкучіе:
Сталъ онъ плёточкой по петелькамъ поваживать
Вдругъ запѣли птичушки пѣвучій.
Затянули пѣсеньки небесныя,—
Удивленье весь честной народъ взяло.
Сталъ онъ плёточкой по пуговкамъ похаживать.
Сталъ онъ пуговку о пуговку позванивать
Закричали звѣрюшки рыкучіе.
Люты змѣи съ пуговки плывутъ ко пуговкѣ,
Зашипѣли во всю голову,
Всѣ ужахнулися, во повалъ попадали,
А ины—какъ пали о земь, такъ и обмерли.
Говоритъ Владиміръ стольно-кіевскій:
„Молодой бояринъ Дюкъ Степановичъ!
Поуйми-ка ты звѣрей рыкучіихъ,
Призакличь ка змѣевъ лютыихъ,
Ты оставь людей мнѣ хоть на сѣмена.
Ай ты, молодой Чурила Плёнковичъ!
Мы пробили денегъ сорокъ тысячей:
Перещапилъ вѣдь тебя бояринъ-то,
Нѣту у тебя такихъ великихъ хитростей!
А бояринъ Дюкъ Степановичъ
Только принялъ отъ Чурилы тридцать тысячей.
Тутъ-же роздалъ всѣ на зелено вино
Поручителямъ своимъ — голямъ кабацкіимъ.
Ополохался Чурилушка до смёртушки,
Шапку-мурманку свою во клочья рветъ.
Осерчавшись, говоритъ боярину:
„Гой ты, молодой бояринъ Дюкъ Степановичъ!
Эта похвальба не похвальба у насъ.
Мы ударимъ-ка съ тобою объ иной закладъ —
Не о сотняхъ, не о тысячахъ —
Мы ударимъ о своихъ о буйныхъ головахъ:
Переѣхать чрезъ Пучай-рѣку,
А Пучай-рѣка-то на два поприща;
Кто тутъ изъ двоихъ добрѣе выступитъ,
Тотъ другому пусть и голову рубитъ.“
Говоритъ бояринъ Дюкъ Степановичъ:
„Молодой Чурилушка ты Плёнковичъ!
Какъ живешь ты во своемъ во Кіевѣ,
Просто бить тебѣ со мною о великъ закладъ:
Вѣкъ стоитъ твой богатырскій конь
У своихъ у конюховъ любимыихъ;
У меня же жеребятушко дорожное,
У меня лошадка призаѣхана. “
И ударили они тутъ о великъ закладъ,
О великъ закладъ—о буйныхъ головахъ,
А на завтрашній имъ день съѣзжатися.
Молодой бояринъ Дюкъ Степановичъ
Скоро шелъ въ конюшеньку стоялую
Къ своему коню ко богатырскому,
Палъ коню въ корытцо, самъ расплакался:
„Ай же ты, мой бурушка косматенькій!
Ты не знаешь про мою невзгодушку,
Бьемся мы съ Чурилой о великъ закладъ —
О своихъ о буйныхъ головахъ:
Если ты не перескочишь чрезъ Пучай-рѣку,
Онъ мнѣ рубитъ буйну голову,
А Пучай-рѣка-то на два поприща.“
И спровѣщилъ добрый богатырскій конь.
Воспроговорилъ языкомъ человѣческимъ:
„Ты не плачь, любезный мой хозяюшко.
Молодой бояринъ Дюкъ Степановичъ!
Бейся о великъ закладъ—о буйной головѣ.
У Чурилушки-то конь—мой меньшій братъ,
У Ильи у Муромца ли вонь—мой большій братъ:
У него есть трое крылышковъ подкожныихъ.
У меня есть двое крылышковъ подкожныихъ,
У Чурилова коня у богатырскаго
Есть одни лишь крылышки подкожныя.
Подойдетъ пора мнѣ времечко,
Такъ не уступлю и брату большему,
А меньшому брату нёча взять съ меня.“
Какъ садился поутру онъ на добра коня,
Пріѣзжалъ ко славной ко Пучай-рѣкѣ,
Много тутъ богатырей съѣзжалося,
Много люду собиралося,
Посмотрѣть замашки богатырскія.
Молодой Чурилушка сынъ Плёнковичъ
Выводилъ съ конюшенъ тридцать жёребцовъ,
Выбиралъ изъ тридцати да самолучшӑго,
Пріѣзжалъ ко славной ко Пучай-рѣкѣ,
Говоритъ самъ таковы слова:
„Поѣзжай-ка напередъ ты, Дюкъ Степановичъ:
Мнѣ не долго будетъ за тобой поспѣть.“
Говоритъ бояринъ Дюкъ Степановичъ:
„Поѣзжай ты напередъ, Чурила Плёнковичъ:
Похвальба твоя сегодня напередъ зашла.“
Молодой Чурилушка сынъ Плёнковичъ
Отъѣзжалъ скорёнько во чисто поле,
Да изъ далеча-далёча изъ чиста поля,
Поразганивалъ да поразъѣзживалъ,
Проскочить хотѣлъ чрезъ славную Пучай-рѣку
Со добрымъ конемъ со богатырскіимъ
На полу-рѣки да пріогрюшился,
На пол-рѣки съ конемъ и плаваетъ.
Молодой бояринъ Дюкъ Степановичъ
Не разганивалъ и не разъѣзживалъ,
Со крутаго бережка коня приправливалъ,
Проскочилъ скорёнько чрезъ Пучай-рѣку,
Да того скорѣе поворотъ держалъ,
О полу-рѣки къ водѣ припадывалъ,
За кудёрышки Чурилушку захватывалъ.
Изъ воды съ конемъ Чурилушку вытаскивалъ.
Приволокъ ко ножкамъ княженецкіимъ.
Говорилъ самъ князю таковы слова:
„Ай ты, князь Владиміръ стольно-кіевскій!
Кто изъ насъ добрѣе-то повыступилъ?
Намъ которому съ Чурилой голову рубить?“
Говоритъ Владиміръ стольно-кіевскій:
„Ахъ ты, молодой бояринъ Дюкъ Степановичъ!
Не руби-ка ты Чурилѣ буйной головы
За его за ложное за хвастанье,
Ты оставь-ка намъ Чурилку хоть для памяти.“
Стали со слезами тутъ боярина
О Чурилѵшкѣ умаливать-упрашивать
Кіевскія красны дѣвушки,
Молодыя молодушечки,
Съ ними старыя старушечки.
Подъѣзжалъ и старый Илья Муромецъ:
„Молодой бояринъ Дюкъ Степановичъ!
Не руби-ка ты Чурилкѣ буйной головы,
Не хвала, не честь въ томъ молодецкая:
Съ нимъ не знаются могучіе богатыри,
Знаются съ нимъ только бабы въ Кіевѣ.“
Говоритъ Чурилѣ Дюкъ Степановичъ:
„Ай ты, пустохвастишка боярская!
Княземъ стольно-кіевскимъ упрошенный,
Кіевскими бабами уплаканный!
Ты не ѣзди-ка ужь съ нами во чисто поле,
Ты живи-ка между бабами во Кіевѣ.
А и вѣкъ живи тамъ съ ними по вѣку!“
Былъ же тутъ Алешенька Поповскій сынъ.
Говоритъ Алешенька Владиміру:
„Гой еси ты, князь Владиміръ стольно-кіевскій!
Гдѣ дѣвушки глядитъ—заборы трещатъ,
Гдѣ молодушки глядятъ—оконницы звенятъ,
А старыя старуха костыли грызутъ,
Все глядючи на молода Чурилушку.
Выбирай-ка писчиковъ-обцѣнщиковъ,
Посылай во Индію богатую,
Да во ту во Галичъ во проклятую,
Описать все Дюково богачество,
Обцѣпить безсчётну золотў казну:
Такъ ли онъ своимъ посельемъ хвастаетъ,
Такъ ли у него во домѣ дѣется?“
Говоритъ Владиміръ стольно-кіевскій:
„А кого же писчикомъ-обцѣнщикомъ
Я пошлю во Дюково посельице?“
Говоритъ Алешенька Поповскій сынъ:
„Ты пошли-ка, князь, меня, Алешеньку.“
Говоритъ бояринъ Дюкъ Степановичъ:
„Ай ты, князь Владиміръ стольно-кіевскій!
Ты не посылай Алешеньки Поповича:
Роду онъ, Алешенька, поповскаго,
А поповски очи завидущія,
А поповски руки загребущія—
Какъ увидитъ много злата-сёребра,
Злату-сёребру Алеша позавидуетъ,
Не вернётся больше въ стольный Кіевъ градъ,
Тамъ и сложитъ буйную головушку.
Ты пошли-ка стара Илью Муромца,
Молода Добрынюшку Никитича,
Въ-третіихъ Михайла Потыка Иванова,
Трехъ могучихъ русскіихъ богатырей;
Дай съ собой бумаги да чернилъ на трий года
Да не вѣкъ же имъ тамъ животы обцѣнивать:
Не какіе наши животы—сиротскіе.“
И послали стара Илью Муромца,
Молода Добрынюшку Никитича
Да Михайла Потыка Иванова,
Трехъ могучихъ русскіихъ богатырей,
Во ту Индію богатую,
Во ту Галичъ во проклятую,
Дюковыихъ животовъ обцѣнивать.
Отправлялись три могучіе богатыря,
Во пути коротали три мѣсяца,
Ѣхали раздольицемъ чистымъ полемъ,
Да подъѣхали подъ Индію богатую,
Поднялись на горушку высокую,
Увидали славный Галичъ градъ,
Сами говорятъ промежъ собой:
„Молодой бояринъ Дюкъ Степановичъ
Вѣсточку послалъ, знать, къ родной матушкѣ,
Чтобъ зажгла свой славный Галичъ градъ,
Да нельзя бы намъ было обцѣнивать
Животйшенекъ сиротскіихъ:
Галичъ градъ-то вѣдь огнемъ горитъ
Какъ поближе къ Галичу подъѣхали:
Кровельки на всѣхъ домахъ да золочёныя,
Маковки на всѣхъ церквахъ да самоцвѣтныя,
Отъ дали-то будто жаръ горятъ.
Заѣзжали въ славный Галичъ градъ,
Подъѣзжали ко высёку тёрему:
Не видали теремовъ такихъ на сёмъ свѣтѣ.
Заходили во высокъ теремъ:
Всѣ ступеньки-то серебряны,
Всѣ грядочки-то орлёныя,
Всѣ орлёныя да золочёныя;
Въ стѣны вкладены камёнья драгоцѣнные:
Видно молодца лицомъ въ нихъ, станомъ, возрастомъ:
Половицы все стекляныя,
Подъ поломъ течетъ вода студёная,
А въ водѣ играютъ рыбки разноцвѣтныя:
Какъ которая плеснётъ хвостомъ,
Половица звякнетъ, будто надтреснетъ,
Инъ ступать по половицѣ боязно.
Какъ прошли въ палаты, во первой покой,
Увидали стару-матеру жену,
Мало шёлку, вся во чистомъ сёребрѣ.
Господу ли Богу помолилися,
На всѣ стороны низёнько поклонилися:
„Здравствуешь ты, Дюкова ли матушка!
Сынъ тебѣ шлетъ челомъ-битьице,
Понизку велѣлъ поклонъ поставити.“
Отвѣчаетъ стара-матера жена:
„Здравствуйте и вы, удалы добры молодцы!
Я не, Дюкова есть матушка,
Я здѣсь Дюкова есть рукомойница,
Полагаю Дюку воду въ рукомойничекъ.
“ Проходили молодцы въ другой покой,
Увидали стару-матеру жену,
Мало шёлку, вся во красномъ золотѣ.
Господу ли Богу помолилися,
На четыре на сторонки поклонилися:
„Здравствуешь ты, Дюкова ли матушка!“
„Я не Дюкова есть матушка,
Я здѣсь Дюкова есть судомойница.“
Проходили далѣй добры молодцы,
Увидали стару-матеру жену,
Мало шёлку, вся во скатномъ жемчугѣ.
Бьютъ челомъ ей, поклоняются:
„Здравствуешь ты, Дюкова ли матушка!“
„Я не Дюкова есть матушка,
Я здѣсь Дюкова калачница.“
Проходили во покой четвертый молодцы,
Увидали стару-матерў жену,
Мало шёлку, вся въ камёньяхъ самоцвѣтныихъ.
До земли челомъ бьютъ, поклоняются:
„Здравствуешь ты, Дюкова ли матушка!“
„Я не Дюкова есть матушка,
Я здѣсь Дюкова есть стольница.
Вы спины-то даромъ не ломайте-ка,
Понапрасну шеи не сгибайте-ка:
Женъ, какъ я, не мало въ нашемъ городѣ,
Всѣмъ, небось, вамъ не накланяться.
Дюкова-то матушка ушла къ обѣденькѣ;
Вы ступайте-ка во церковь во соборную,
Да смотрите, всякому не кланяйтесь.
Какъ пройдутъ впередъ лопатники,
За лопатниками вслѣдъ метельники,
За метельниками вслѣдъ постельники,
Тутъ пойдетъ со церкви божіей
И честна вдова Мамельфа Тимоѳеевна.“
Скоро шли они ко церкви ко соборноей,
Становились у дверей церковныихъ.
Вотъ пошелъ народъ съ обѣденьки,
Кто въ шелку идетъ, кто въ серебрѣ, кто въ золотѣ,
Кто идетъ въ каменьяхъ самоцвѣтныихъ.
Выходили тутъ лопатники,
Разгребали путь-дороженьку;
Выходили вслѣдъ метельники,
Засыпали путь песочкомъ жёлтыимъ;
За метельниками шли постельники,
Стлали по пути мосточики дубовые,
Поверху—суконца одинцовыя,
Полагали вдоль порученьки серебряны.
Какъ ведутъ тутъ стару-матеру старушеньку
Тридцать дѣвицъ со дѣвицей подъ руки,
Надъ старушенькой несутъ подсолнечникъ,
Чтобъ ее не запекало красно солнышко,
На нее не капали бы росы утренни.
Платье на старушенькѣ надѣто цвѣтное,
Вся подвёдена на немъ луна небесная;
Какъ отъ красна солнца, свѣтла мѣсяца,
По всему по Галичу лучи пекутъ,
Часты, мелки звѣзды разсыпаются.
Подходили къ ней, низёнько поклонялися:
„Здравствуешь же, Дюкова ты матушка!
Сынъ тебѣ шлетъ челомъ-битьице,
Понизкў велѣлъ поклонъ поставити.“
„Здравствуйте и вы, удалы добры молодцы!
Вы пойдите-ка со мною во высокъ теремъ,
Хлѣба-соли у меня покушати,
Бѣлыя лебёдушки порушати.“
„Государыня Мамельфа Тимоѳеевна!
Мы пріѣхали вѣдь не тебя смотрѣть,
А твое житье-богачество описывать:
Призахвастался твой сынъ богачествомъ. “
„Ай же, славные вы писчики-обцѣнщики!
Не какіе животы у насъ—-сиротскіе,
Животы вдовиные, бобыльскіе,
А не долго же вамъ животы описывать.“
Шли богатыри за нею во высокъ терему
Поитъ, кормитъ ихъ да много чествуетъ.
Какъ калачъ съѣдятъ—другаго хочется,
Какъ другой съѣдятъ—по третьему душа горитъ,
Третій ли съѣдятъ—четвертый вонъ съ ума нейдетъ.
Чару выпьютъ—губоньки слипаются,
Другу выпьютъ—третьей хочется,
Третью выпьютъ—по четвертой ли душа горитъ.
Наѣдались до полу-сыта,
Напивались до полў-пьяна.
Тутъ честна вдова Мамельфа Тимоѳеевна
Повела ихъ посмотрѣть свое посельице,
Самоё-то подъ-руки ведутъ служаночки;
Привела въ конюшеньки стоялыя:
Не могли жеребчиковъ перёсчитать,
Не могли глазами ихъ перёглядѣть,
Да не знали и цѣны имъ дать:
Въ чёлкѣ, въ гривѣ, во хвостѣ у каждаго
Вплётано по камню самоцвѣтному.
Привела во клѣтку во сѣдельную:
Не могли сѣдёлыиіекъ перёсчитать.
Не могли глазами ихъ перёглядѣть,
А и каждое сѣдло-то во пятьсотъ рублей.
Привела во клѣтку во платёную:
Не могли тутъ платьицевъ перёсчитать,
Не могли глазами ихъ перёглядѣть,
Всѣ-то дѣланы изъ шёлку да изъ бархату, П
оусажены камнями драгоцѣнными.
Завела во погребъ сорока сажонъ:
Не могли тутъ бочечекъ перёсчитать,
Не могли глазами ихъ перёглядѣть,
Да полны всѣ злата-сёребра,
Злата-сёребра да все недёржана.
Вывела ихъ на широкій дворъ,
А течетъ тутъ рѣчка золочёная—
Не могли той рѣчкѣ-то и смѣты дать.
Пораздумались богатыри, спроговорятъ:
„Взяли мы бумаги да чернилъ на три года,
Да какъ здѣсь намъ животы описывать,
Здѣсь же вѣкъ свой намъ скоротати.“
Говоритъ имъ старая старушенька,
Та честна вдова Мамельфа Тимоѳеевна:
„Ай же, славные вы писчики-обцѣнщики!
Вы скажите солнышку Владиміру:
На бумагу пусть продастъ весь Кіевъ градъ,
На чернила пусть продастъ Черниговъ градъ,
Да тогда пріѣдетъ животовъ описывать.“
Отправлялися они назадъ во Кіевъ градъ,
Во пути коротали три мѣсяца,
Пріѣзжали въ стольный Кіевъ градъ,
Приходили къ солнышку Владиміру.
Спрашиваетъ ихъ Владиміръ князь:
„Гой еси вы, писчики-обцѣнщики!
А и вѣрно ли похвасталъ Дюкъ Степановичъ,
Велики ль у Дюка животы сиротскіе?“
Отвѣчаютъ князю писчики-обцѣнщики,
Русскіе могучіе богатыри:
„Ой ты, солнышко Владиміръ стольно-кіевскій! Велики у Дюка животы сиротскіе:
Кабы стали ихъ обцѣнивать, описывать,
Тамъ бы и свой вѣкъ скоротали.
Да наказывала Дюкова намъ матушка,
На бумагу-то продать весь Кіевъ градъ,
На чернила-то продать Черниговъ градъ,
Да тогда пріѣхать животовъ описывать.“
Говорилъ Владиміръ стольно-кіевскій:
„Ай ты, молодой бояринъ Дюкъ Степановичъ!
За твою за похвальбу великую
Ты торгуй-ка въ нашемъ градѣ Кіевѣ,
Вѣкъ торгуй у насъ безпошлинно.“
Съ тѣхъ-то поръ про Дюка старину скажутъ,
Синему-то морю да на тишину,
А вамъ, добрымъ людямъ, на послушанье.

Былина Дюк Степанович и Чурило Пленкович из «Книга о киевских богатырях. 1876 год»

Дюк Степанович и Чурило Пленкович (от Рябинина)

Как из той Индеюшки богатоей,
Да из той Галичии с проклятоей,
Из того со славна й Волын‑города
Да й справляется, да й снаряжается
А на тую ль матушку святую Русь
Молодой боярин Дюк Степанович ‑
Посмотреть на славный стольный Киев‑град,
А на ласкового на князя на Владимира,
А на сильныих могучиих богатырей
Да й на славных поляниц‑то й разудалыих,
Говорит тут Дюку й родная матушка:
«Ай же свет мое ты чадо милое,
Молодой боярин Дюк Степанович –
Хоть справляешься ты, снаряжаешься
А на тую ль матушку святую Русь, ‑
Не бывать тебе да й на святой Руси,
Не видать тебе да й града Киева,
Не видать тебе князя Владимира,
Сильныих могучиих богатырей,
Да и славных поляниц‑то й разудалыих».
Молодой боярин Дюк Степанович
Родной матушки своей не слушался,
Одевал свою одежу й драгоценную,
А манишечки, рубашечки шелковые,
А сапоженьки на ноженьки сафьянные –
Окол носу‑носу яйцо кати,
Окол пяту‑пяту воробей лети;
Одел шапку на головку й соболиную,
На себя надел кунью й шубоньку,
Да й берет свой тугой лук разрывчатый,
А набрал он много й стрелочек каленыих,
Да й берет свою он саблю вострую,
Свое й острое копье да й муржамецкое.
Выходил молодец тут на широкий двор,
Заходил в конюшню во стоялую;
Да й берет тут молодец добра коня,
Он берет коня за поводы шелковые,
Выводил коня да й на широкий двор,
Становил коня да й посреди двора,
Стал добра коня молодец заседлывать;
Он заседлывал коня да й закольчуживал.
Говорит тут Дюку родная й матушка:
«Ай же свет мое ты чадо милое,
Молодой боярин Дюк Степанович!
Как поедешь ты в раздольице чистом поле,
А на тую ль матушку святую Русь,
Да й во славноем раздольице чистом поле
Есть три заставы там три великие:
Первая застава – ведь змеи поклевучие,
Друга застава – львы‑звери поедучие,
Третья застава – есть горушки толкучие;
Они сходятся вместо й расходятся.
Ты подъедешь к этим заставам великиим,
Ты бери‑ка в руки плеточку шелковую,
А ты бей коня да й по крутой бедры,
Ты давай удары всё тяжелые;
Первый раз ты бей коня между ушей,
Другой раз ты между ноги, между задние,
Чтобы добрый конь твой богатырскии
По чисту полю‑раздольицу поскакивал.
Ты проедешь эти заставы великие,
А ты выедешь на матушку святую Русь,
А ты будешь во городе во Киеве
Да й у ласкового князя й у Владимира,
Так охоч ты упиваться в зелено вино,
Так не хвастай‑ка ты своим художеством
Ты супротив князя‑то й Владимира,
Супротив сильных могучиих богатырей,
Супротив поляниц‑то и разудалыих».
Молодой боярин Дюк Степанович
Да й садился молодец тут на добра коня;
Столько видели сядучись,
Со двора его й не видели поедучись;
Со двора он ехал не воротами,
А он с города ехал не дорогою –
Его добрый конь да й богатырскии
Проскакал он через стены городовые,
Через башни проскакал он трехугольные.
А не молния в чистом поле промолвила –
Так проехал боярин Дюк Степанович.
Выезжал он в раздольице чисто поле,
Подъезжал он к этим заставам великиим,
А ко тым змеям поклевучиим,
А ко львам‑зверям да поедучиим,
А ведь к этим горушкам толкучиим;
Он берет тут в руки плеточку й шелковую,
А он бил коня да й по тучной бедры,
Он давал удары всё тяжелые;
Первый раз он бил коня между ушей,
Другой раз он между ноги между задние;
Его добрый конь тут богатырскии
По чисту полю‑раздолью стал поскакивать.
Он проехал эти заставы великие,
Он тут выехал в раздольице в чисто поле,
А на тую ль матушку святую Русь;
Приезжал во славный стольный Киев‑град,
Заезжал ко князю й на широкий двор,
Становил коня да й богатырского,
Выходил на матушку й сыру землю.
А Владимира дома не случилося –
Он ушел во матушку й Божью церковь,
А он Господу Богу помолитися,
Ко чудным крестам да й приложитися.
Молодой боярин Дюк Степанович
Он пошел во матушку й Божью церковь.
Приходил во матушку й Божью церковь,
Он снимает кивер со головушки,
А он крест кладет да й по‑писаному,
А поклоны ведет да й по‑ученому,
На две, три, четыре сторонки поклоняется,
А он князю Владимиру й в особинно,
Его всем князьям да й подколенныим.
По праву руку князь Владимира
А стоял Добрынюшка Микитинец,
По леву руку князя Владимира
А стоял Чурилушка‑то Плёнкович.
Говорит тут князь Владимир таковы слова:
«Ты откулешный, дородный добрый молодец,
Из коёй земли да из коёй орды,
Ты какого же есть роду‑племени,
Ты какого отца да ты есть матери,
Как же тебя да именем зовут,
Удалого величают по отечеству?»
Говорил боярин Дюк Степанович:
«Ты Владимир‑князь да и стольнекиевский!
А ведь есть я с Индеюшки богатоей,
А и с той Галичии с проклятоей,
И с того ль со славна Волын‑города,
Молодой боярин Дюк Степанович».
Говорил Чурилушка тут Плёнкович:
«Ты Владимир‑князь да й стольнекиевский!
Поговорушки тут есть не Дюковы,
Поворотушки тут есть не Дюковы,
Тут должна быть холопина й дворянская».
Это й дело Дюку не слюбилося,
Не слюбилося да й не в любви пришло.
Они Господу тут Богу помолилися,
Ко чудным крестам да й приложилися,
Да й пошли в палаты белокаменны,
А ко ласковому князю й ко Владимиру.
Они шли мосточиком кирпичныим;
Молодой боярин Дюк Степанович
Стал Владимиру й загадочек отгадывать,
Говорил тут он да й таковы слова:
«Ты Владимир‑князь да стольнекиевский!
Что же в Киеве у вас все не по‑нашему:
У вас построены й мосточики кирпичные,
А ведь столбики поставлены еловые,
А порученьки положены сосновые;
У вас медное гвоздьё да й приущиплется,
А ведь цветное платье призабрызжется.
Как в моей Индеюшке богатоей
У моей родителя у матушки
А построены мосточики калиновы,
А ведь столбики поставлены серебряны,
А ведь грядочки положены орленые,
А ведь настланы сукна гармузинные;
А ведь медное гвоздье да й не ущиплется,
А ведь цветно платье не забрызжется».
Тут Владимир к этой речи да й не примется.
Приходили в палату белокаменну,
Проходили во горенку столовую,
Да й садилися за столички дубовые,
Да й за тыя ль скамеечки окольные.
Принесли ему калачиков тут пшенныих;
Молодой боярин Дюк Степанович
Он берет калачик во белы руки;
А он корочку ту всё на круг кусал,
А середочку да й кобелям бросал,
Все й Владимиру загадочки отгадывал,
Говорил боярин таковы слова:
«Ты Владимир‑князь стольнекиевский!
Что ж в Киеве у вас всё й не по‑нашему:
У вас сделаны бочечки сосновые,
А обручики набиваны еловые,
А мешалочки положены сосновые,
У вас налита студена ключева вода,
Да и тут у вас и калачи месят;
А у вас печеньки построены кирпичные,
У вас дровца топятся еловые,
А помялушки повязаны сосновые,
Да и тут у вас да й калачи пекут,
А калачики да й ваши призадохнулись.
Как в моей Индеюшке богатоей
У моей родителя у матушки
А построены ведь бочечки серебряны,
А обручики набиты золоченые,
А мешалочки положены дубовые,
Да ведь налита студена ключева вода,
А ведь тут у нас и калачи месят;
Да й построены печки муравленые,
У нас дровца топятся дубовые,
А помялушки повязаны шелковые,
Да ведь настлана бумага – листы гербовые,
Да ведь тут у нас и калачи пекут,
А калачики у нас и не задохнутся,
А калачик съешь – по другоем душа горит».
Он Владимиру загадочки отгадывал,
Подносили ему тут зелена вина.
Молодой боярин Дюк Степанович
Он берет‑то й чарочку во белы руки,
Он всю чарочку й по горенке повыплескал,
Сам Владимиру загадочки отгадывал,
Говорит боярин таковы слова:
«Ты Владимир‑князь да стольнекиевский!
Что же в Киеве у вас всё не по‑нашему:
У вас построены бочечки дубовые,
А обручики набиваны железные,
А положено туда да й зелено вино,
А положено й на погребы глубокие,
Ваша й водочка‑винцо ведь призадохнулось.
Как в моей Индеюшке богатоей
У моей родителя у матушки
А построены бочечки серебряны,
А обручики набиты золоченые,
Да й положено туда да й зелено вино,
А повешено на цепи‑то й на медные,
А на тыя на погребы глубокие;
Наша водочка‑винцо да й не задохнется,
А ведь чарку выпьешь – по другой душа горит».
Он Владимиру загадочки отгадывал.
Говорил тут Чурилушка‑то Плёнкович;
«Ай же ты, холопина дворянская!
Что расхвастал ты имением‑богачеством?
А ударим‑ка со мной ты во велик заклад,
Во велик заклад да ты не в малыи,
Чтоб проездить нам на конях богатырскиих, ‑
Немало поры‑времени – по три году,
А сменять нам одежицу драгоценную
Каждый день да й с нова наново,
С нова наново да чтоб не лучшую».
Говорит тут боярин Дюк Степанович:
«Ай же ты, Чурилушка‑то Плёнкович!
Тебе просто со мной биться во велик заклад, ‑
Ты живешь во городе во Киеве,
У того ль у князя у Владимира
Кладовые те есть да цветна платьица».
Молодой тут боярин Дюк Степанович
А садился он да на ременчат стул,
А писал он письма й скорописчаты
А своей ли да й родной матушке,
А писал он в письмах скорописчатых:
«Ай же свет моя ты родна й матушка!
А ты выручи меня с беды великоей,
А пошли‑ка ты одежу драгоценноей,
Что хватило бы одежу мне на три году
Одевать одежу драгоценную
Каждый день да й с нова наново».
Запечатал письма й скорописчаты,
Скоро шел по горенке столовоей,
Выходил тут молодец да на широкий двор,
Положил он письма под седелышко,
Говорил коню он таковы слова:
«Ты беги, мой конь, в Индеюшку богатую,
А к моей родителю ко матушке,
Привези ты мне одежу драгоценную».
Он берет коня за поводы шелковые,
Выводил коня он за широкий двор,
Да й спускал коня во чисто поле.
Его добрый конь да й богатырскии
Побежал в Индеюшку й богатую;
Пробежал он по раздольицу чисту полю,
Через эти все заставы великие,
Прибежал в Индеюшку богатую,
Забегал он на славный на широкий двор.
Увидали тут коня да й слуги верные,
Они бежат в палаты белокаменпы,
Да й во тую ль горницу столовую,
Да й ко той ко Дюковой ко матушке,
Говорят они да й таковы слова:
«Ай же свет честна вдова Настасья да Васильевна!
Прибежал ведь Дюков конь да из чиста поля,
Из чиста поля на наш широкий двор».
Так тут свет честна вдова заплакала
Женским голосом да й во всю й голову:
«Ай же свет мое ты чадо милое,
Молодой боярин Дюк Степанович!
Ты сложил там, наверно, буйну головушку,
А на той ли матушке святой Руси».
Поскореньку выходила на широкий двор,
Приказала добра коня расседлывать.
Они стали добра коня расседлывать,
Они сняли седлышко й черкальское,
Оттуль выпали письма скорописчаты.
Свет честна вдова Настасья да й Васильевна
А брала она письма й во белы руки,
А брала она письма й распечатала,
Прочитала письма скорописчаты;
Да й брала она тут золоты ключи,
Она шла на погребы глубокие
А брала одежу й драгоценную,
Не на мало поры‑времени – на три году;
Приносила она к тому добру коню,
Положила й на седелышко черкальское,
Выводила коня да й за широкий двор,
Да й спускала в раздольице чисто поле.
Побежал тут добрый конь да й по чисту полю,
Пробегал он к этим заставам великиим,
Пробежал он заставы великие
На славну на матушку да на святую Русь;
Прибежал во славный стольне Киев‑град,
Забежал ко князю на широкий двор.
Молодой боярин Дюк Степанович
Он стретал тут своего добра коня,
Он берет свою одежу драгоценную;
Он тут бился со Чурилушкой в велик заклад,
А в велик заклад ещё й не в малыи,
Не на мало поры‑времени – на три году,
А проездить на конях богатырскиих,
А сменять одежу с нова наново.
Молодой боярин Дюк Степанович
Они с тем Чурилой Плёнковым
Они ездят по городу по Киеву
Каждый день с утра до вечера,
А проездили молодцы по год поры,
А проездили молодцы й по два году,
Да й проездили молодцы й по три году.
Теперь надоть им идти да й во Божью церкву,
Одевать одежу драгоценную
А ко той христовскоей заутреной.
Молодой Чурилушка тут Плёнкович
Одевал свою одежу драгоценную,
А сапоженьки на ноженьки сафьянные,
На себя одел он кунью й шубоньку;
Перва строчка рочена красным золотом,
Друга строчка рочена чистым серебром,
Третья строчка рочена скатным жемчугом;
А ведь в тыя петелки шелковые
Было вплетено по красноей по девушке,
А во тыи пуговки серебряны
Было влито по доброму по молодцу;
Как застёгнутся – они обоймутся,
А расстегнутся – дак поцелуются;
На головку шапка й соболиная.
Молодой боярин Дюк Степанович
Одевал свою одежу й драгоценную,
А сапоженьки на ноженьки сафьянные,
На себя одел он кунью й шубоньку;
Перва строчка й строчена красна золота,
Друга строчка й строчена чиста серебра,
Третья строчка й строчена скатна жемчугу;
А во тыи ль петелки шелковые
Было вплетено по красноей по девушке,
А во тыи пуговки серебряны
Было влито по доброму по молодцу;
Как застегнутся – они обоймутся,
А расстегнутся – дак поцелуются;
На головку одел шапочка семи шелков,
Во лбу введен был светел месяц,
По косицам были звезды частые,
На головушке шелом как будто жар горит.
Тут удалые дородны добры молодцы
А пошли молодцы да й во Божью церковь
А ко той христовской ко заутреной.
Приходили молодцы да й во Божью церковь,
По праву руку князя Владимира
Становился Чурилушка тут Плёнкович,
По леву руку князя Владимира
Становился боярин Дюк Степанович.
Тут Владимир‑князь да стольнекиевский
Посмотрел на правую сторонушку,
Увидал Чурилушку он Плёнкова,
Говорил он таковы слова:
«Молодой боярин Дюк Степанович
Прозакладал буйную головушку».
Говорил Спермеч тут сын Иванович:
«Ты Владимир‑князь да стольнекиевский!
Посмотри‑ка на леву ты сторонушку:
Молодой Чурилушка ведь Плёнкович
Прозакладал свою буйную й головушку».
Молодой Чурилушка тут Плёнкович
Стал он плеточкой по пуговкам поваживать –
Так тут стали пуговки посвистывать.
Молодой боярин Дюк Степанович
Стал тут плеточкой по пуговкам поваживать –
Засвистали пуговки по‑соловьиному,
Заревели пуговки да й по‑звериному.
Чернедь‑народ тут все й попадали.
Говорит тут князь Владимир стольнекиевский:
«Ай же ты, боярин Дюк Степанович!
Перестань ты водить плеткой по белой груди,
Полно валить‑то тебе чернеди».
Тут удалые дородны добры молодцы
Они Господу й Богу помолилися,
Ко чудным крестам да й приложилися,
Да й пошли в палаты белокаменны,
А ко ласковому князю й ко Владимиру.
Приходили в палату белокаменну,
Да й во тую ль горницу столовую,
Да й садились всё за столики дубовые,
Да за тыи за скамеечки окольные.
Они ели ествушка сахарные,
Они пили питьица й медвяные.
Говорил Чурилушка тут Плёнкович:
«Ай же ты, холопина дворянская!
А ударим‑ка со мной‑то в велик заклад,
В велик заклад еще й не в малыи:
Нам разъехаться на конях богатырскиих,
А скочить через славную Пучай‑реку».
Говорит боярин Дюк Степанович:
«Ай же ты, Чурилушка ты Плёнкович!
Тебе просто со мной биться во велик заклад,
А велик заклад да и не в малыи, ‑
Твой‑то добрый конь ведь богатырскии
А стоит во городе во Киеве,
Он ведь зоблет пшеницу белоярову;
А моя‑то кляченка заезжена,
А й заезжена да и дорожная».
Молодой боярин Дюк Степанович
Он скоренько ставал тут на резвы ноги
Да й прошел по горенке столовоей
Через ту й палату белокаменну;
Выходил молодец да на широкий двор,
Заходил он к своему добру коню,
Он тут пал на бедра й лошадиные,
Говорил коню да й таковы слова:
«Ты мой сивушко да й ты мой бурушко,
Ты мой маленький да й ты косматенький!
А ты выручь‑ка меня с беды великоей:
Мне‑ка биться с Чурилой во велик заклад,
А в велик заклад ещё й не в малыи, ‑
Нам разъехаться на конях богатырскиих
Да й скочить через славную й Пучай‑реку».
Его добрый конь да и богатырскии
Взлепетал языком человеческим:
«Молодой боярин Дюк Степанович!
А ведь конь казака Ильи Муромца –
Тот ведь конь да мне‑ка старший брат,
А Чурилин конь да мне‑ка меньший брат.
Какова пора, какое ль времечко,
Не поддамся я ведь брату большему,
А не то поддамся брату меньшему».
Молодой боярин Дюк Степанович
Скоро й шел в палату белокаменну,
Проходил он во горницу столовую,
Он тут бился со Чурилушкой в велик заклад,
А в велик заклад, да и не в малыи, ‑
Что й разъехаться на конях богатырскиих,
Да й скочить через славную Пучай‑реку.
Тут удалые дородны добры молодцы
Выходили молодцы тут на широкий двор,
А садились да на коней богатырскиих,
Да й поехали ко славноей Пучай‑реки;
А за нима едут могучие богатыри ‑
Посмотреть на замашки богатырские.
Тут удалые дородны добры молодцы
Припустили своих коней богатырскиих
Да й скочили через славную й Пучай‑реку.
Молодой боярин Дюк Степанович
Он скочил через славную Пучай‑реку,
Молодой Чурилушка‑то Плёнкович
Посреди реки с конем обрушился.
Молодой боярин Дюк Степанович
Посмотрел, что нет его й товарища,
Поскореньку молодец тут поворот держал,
Да й скочил через славную Пучай‑реку,
Да й схватил Чурилу за златы кудри;
Он тут вытащил Чурилу на крут на берег,
Говорил Чурилы таковы слова:
«Ай же ты, Чурилушка да й Плёнкович!
А не надо тебе биться во велик заклад,
Во велик заклад, да и не в малыи,
А ходил бы ты по Киеву за…».
Тут удалые дородны добры молодцы
Приезжали ко князю й ко Владимиру,
Говорит тут Чурилушка‑то Плёнкович:
«Ты Владимир‑князь да стольнекиевский!
А пошли‑ка ты еще й оценщиков
А в тую ль Индеюшку богатую
А описывать Дюково имение,
А имение его да все богачество».
Говорит боярин Дюк Степанович:
«Ты Владимир‑князь да стольнекиевский!
А пошли ты могучиих богатырей
А описывать имение й богачество
И мою бессчетну й золоту казну;
Не посылай‑ка богатыря Олешеньки,
А того ль Олеши Поповича:
Он роду есть ведь‑то поповского,
А поповского роду он задорного;
Он увидит бессчетну золоту казну,
Так ведь там ему да й голова сложить».
Тут Владимир‑князь стольнекиевский
Снаряжал туда ещё й оценщиков,
Да й двенадцать могучиих богатырей.
Тут удалые дородны добры молодцы
Да й садились на коней богатырскиих
Да й поехали в Индеюшку богатую.
Они едут раздольицем чистым полем,
Они въехали на гору на высокую,
Посмотрели на Индеюшку богатую.
Говорит старый казак да Илья Муромец:
«Ай же ты, боярин Дюк Степанович!
Прозакладал свою буйную й головушку,
А горит твоя Индеюшка й богатая».
Говорит боярин Дюк Степанович:
«Ай же старый казак ты Илья Муромец!
Не горит моя Индеюшка богатая,
А в моей Индеюшке богатоей
А ведь крыши все дома да й золоченые».
Тут удалые й дородны добры молодцы
Приезжали в Индеюшку богатую,
Заезжали к Дюку й на широкий двор,
Становили добрых коней богатырскиих,
Выходили на матушку сыру землю.
У того ль у Дюка у Степанова
А на том на славном широком дворе
А ведь постланы все сукна гармазинные.
Тут удалые дородны добры молодцы
А пошли они в палаты белокаменны,
Проходили во горенку столовую;
Они крест кладут да й по‑писаному,
А поклон ведут да й по‑ученому,
На две, три, четыре сторонки поклоняются,
Говорят молодцы да й таковы слова:
«Здравствуй, свет честна вдова Настасья да й Васильевна,
Дюковая еще й матушка!»
Говорит она им таковы слова:
«А не Дюкова я есть ведь матушка,
А я Дюкова есть поломойница».
Проходили тут дородны добры молодцы
А во другую во горенку столовую,
Низко бьют челом да поклоняются:
«Здравствуй, свет честна вдова Настасья ты Васильевна,
Дюковая еще й матушка!»
Говорит она им таковы слова:
«Я не Дюковая еще й матушка,
А Дюкова да й судомойница».
Тут удалые дородны добры молодцы
Проходили молодцы да й в третью горенку,
Они бьют челом да й поклоняются:
«Здравствуй, свет честна вдова Настасья ты Васильевна,
Еще й Дюковая ты ведь матушка!»
Говорит боярин Дюк Степанович:
«Здравствуй, свет честна вдова Настасья ты Васильевна,
Этая моя да родна й матушка!
Вот приехали могучие богатыри
Из того ль из города из Киева,
А от ласкового князя от Владимира,
А описывать наше имение й богачество,
А бессчетну нашу й золоту казну.
А бери‑ка ты да золоты ключи,
Ты сходи на погребы глубокие,
Отопри‑ка погребы глубокие,
Покажи дородным добрым молодцам
А наше имение й богачество,
А ведь нашу бессчетну золоту казну».
Тут брала она да й золоты ключи,
Отмыкала она погребы глубокие.
Тут удалые дородны добры молодцы
А смотрели имение й богачество
Да и всю бессчетну золоту казну.
Говорит Дунаюшка Иванович:
«Ай же мои братьицы крестовые,
Вы богатыри да святорусские!
Вы пишемте‑ка й письма скорописчаты
А тому ли князю да Владимиру ‑
Пусть ведь Киев‑град продаст да й на бумагу‑то,
А Чернигов‑град продаст да й на чернила‑то,
А пускай тогда описывает Дюково имение».
Тут удалые дородны добры молодцы
Проходили й в горенку й столовую,
Да й садились за столички дубовые,
Да й за тыя скамеечки окольные;
Они ели ествушки сахарные,
Они пили питьица медвяные:
А ведь чарочку повыпьешь – и по другой‑то душа горит,
А ведь другу й выпьешь – третьей хочется.
Тут удалые дородны добры й молодцы
Наедалися да й они досыти,
Напивалися да й они допьяна.
Да й тым былиночка й покончилась.

Былина Дюк Степанович и Чурило Пленкович из сборника «Песни собранные П.Н.Рыбниковым».

Оцените статью
Добавить комментарий

Нажимая на кнопку "Отправить комментарий", я даю согласие на обработку персональных данных и принимаю политику конфиденциальности.

Adblock
detector